Савватий вышел на дорогу навстречу.
Мира смотрела на него внимательно — она за эти дни поймала себя на том, что всё время смотрит на него внимательно, — и увидела на лице старика ровно то, чего ждала бы от любого другого: изумление, потом радость, потом слёзы. Он обнял приёмного сына, держал его за плечи, повторял «сынок, сынок», и Мира почувствовала укол стыда за собственные подозрения.
А потом Савватий, не выпуская Ведомира из рук, поверх его плеча посмотрел на неё.
Всего секунду. И в этом взгляде не было ни радости, ни слёз.
Он смотрел так, как смотрят на человека, который сделал что-то непоправимое и пока не знает об этом.
⸻
Расспрашивали его весь вечер — в церковном доме, при Савватии, при Ратии, при старосте, которого позвали как положено.
Ведомир отвечал охотно и подробно, пока речь шла о дороге: как шли, что слышали, кто выходил к ним из-за деревьев. Про Милену рассказал слово в слово так же, как помнила Мира. Про голоса, звавшие с разных сторон. Про то, как положил свёрток к корням.
А дальше начиналась пустота.
— Я помню, что положил, — сказал он. — Помню, что стало холодно. Потом помню утро.
— Какое утро? — спросил Всеслав.
— Не знаю. Одно из. — Ведомир пожал плечами. — Я проснулся в лесу, довольно далеко, у ручья. Встал и пошёл на звук — у вас тут по утрам слышно мельницу за три версты, если ветер с той стороны. Так и вышел.
— Десять дней, — сказал Ратий.
— Для меня — одна ночь.
Староста нахмурился.
— И за десять дней ты не ел?
— Видно, ел, — сказал Ведомир. — Не помню.
Всеслав долго смотрел на него — тяжело, как смотрит человек, привыкший решать, кому верить, — и Мира вдруг подумала о том, что он сидит напротив собственного сына и в третий раз за это лето его не узнаёт.
— Ладно, — сказал староста наконец. — Живой — и слава Богу.
Он поднялся и вышел, и по тому, как он это сделал, было ясно: ничего ему не ладно.
⸻
Позже, когда все разошлись, Мира осталась.
Они сидели на крыльце церковного дома вдвоём, в темноте, и она наконец задала вопрос, который держала весь вечер:
— Что было со свёртком?
— С каким свёртком?
Мира повернулась к нему.
— С тем, который ты нёс. Кости. Оберег.
Ведомир нахмурился — искренне, без всякой игры.
— Я нёс свёрток?
— Ты положил его к корням. Ты сам рассказывал час назад.
— А. — Он потёр лоб. — Да. Прости. Да, конечно. — Он помолчал. — Знаешь, это как… когда просыпаешься и помнишь сон целиком, а через минуту — только что он был. Я помню, что говорил про свёрток. Помню слова. А самой вещи не помню.
Мира взяла его за руку.
— Это пройдёт, — сказала она.
— Наверное.
Левая рука
Бажена не выходила третью неделю и никого к себе не пускала.
Еду ей носила Василиса — оставляла на крыльце, стучала, ждала. Иногда изнутри отвечали. Чаще нет. Дверь была заложена изнутри поленом, и когда Радован, обеспокоившись, предложил её выставить, из-за двери сказали такое, что мясник ушёл красный до ушей и больше не предлагал.
— Она не болеет, — сказала Василиса, когда они шли туда вдвоём. — Мир, я тебе точно говорю. Она прячется.
— От чего?