Но страшнее всего была тишина. Она давила на уши, плотная и вязкая. Здесь не пели птицы, не стрекотали насекомые. Даже ветер, поднимая вихри пыли, не выл, а лишь беззвучно толкал путников в спину. Фенек Ветер, обычно любопытный, теперь не высовывал носа из складок одежды Нехбет, мелко дрожа. Верблюды ступали осторожно, прядая ушами, их глаза были расширены от животного ужаса.
Семерхет ехал молча, ссутулившись в седле. Казалось, эта мертвая тишина высасывала из него последние силы быстрее, чем болезнь.
— Почему здесь так тихо? — шепотом спросила Нехбет, не в силах больше терпеть это безмолвие. Её собственный голос прозвучал глухо, словно она говорила под водой. — Даже песок не шуршит под копытами.
Камен придержал своего вороного коня. Жрец выглядел напряженным, его взгляд скользил по вершинам серых дюн, выискивая невидимую угрозу.
— Мы вошли в Земли Тишины, — произнес он, не оборачиваясь. — Это шрам на теле мира, Нехбет. Древние свитки говорят, что тысячи лет назад здесь произошла битва богов с тем, что не имеет имени. Столько божественной крови пролилось в этот песок, что сама земля оглохла и онемела от боли.
Он повернулся к спутникам, и лицо его было мрачным.
— Здесь законы мира истончаются. Здесь нет эха. Молитвы здесь не слышны небесам. Это место, где реальность зыбка, как мираж. Все, что вы увидите или услышите здесь — может быть правдой, а может быть ловушкой вашего разума. Держитесь ближе друг к другу. И что бы ни случилось — не откликайтесь, если услышите знакомые голоса из пустоты.
Земли Тишины не просто молчали — они слушали. Казалось, сам воздух здесь, серый и неподвижный, был соткан из тысяч невидимых ушей, ловящих каждый вдох, каждый удар сердца. Песок под копытами коней и мягкими лапами верблюдов был не золотым, как у родных берегов Итеру, а мертвенно-бледным, похожим на прах сожженных костей.
Семерхет ехал, ссутулившись. Его лицо, обычно скрывающее эмоции под маской царственного безразличия, теперь было открытым и уязвимым. Боль, живущая в его груди, отступила на время, уступив место странной, лихорадочной ясности.
Он повернул голову к паланкину, где покачивалась Нехбет. Девушка смотрела на горизонт расфокусированным взглядом, прижимая к груди спящего фенека.
— Нехбет, — негромко позвал принц. В этой ватной тишине его голос прозвучал неестественно громко. — Скажи мне… что ты помнишь о своей жизни *до*? До того, как попала во дворец?
Девушка вздрогнула, словно проснувшись от сна. Она перевела взгляд на принца.
— До? — переспросила она, и на её лбу пролегла тонкая морщинка усилия. — Я помню… тяжесть. Помню бесконечную работу. Глину под ногтями.
— А семью? — Семерхет пытливо вглядывался в её черты. — У тебя были дети или братья? Родители? Жрецы говорили, что нашли тебя на берегу, полубезумную, шепчущую чье-то имя.
Камен, ехавший чуть впереди, не обернулся, но его спина напряглась. Он слушал. Его вороной конь прядал ушами, нервно переступая через гребни серых барханов.
Нехбет закрыла глаза. Она попыталась заглянуть в темный колодец своей памяти, но там, в глубине, стоял густой туман.