Немер замер. На секунду маска каменного идола спала, и в его глазах мелькнуло что-то живое — смесь триумфа и облегчения.
* * *
В покоях царицы уже не было криков — только тихий, требовательный плач младенца.
Жрецы действовали быстро и слаженно, совершая древний обряд Месхенет.
Младенец лежал на чистом льняном полотне. Акушерка взяла острый нож из черного обсидиана — священного камня, что отгоняет злых духов, — и одним точным движением отсекла пуповину. Связь с матерью была разорвана, теперь он принадлежал миру.
— Вода смоет скверну рождения, — прошептал жрец, окропляя сморщенное, красное тельце водой из священного озера при храме. Капли блестели на коже ребенка, как драгоценные камни.
Служанки поднесли к губам младенца палец, смоченный в молоке и меде — первый вкус жизни должен быть сладким, чтобы умилостивить судьбу.
Немер вошел в покои решительным шагом. Все расступились, склоняясь до пола. Он подошел к ложу, где обессиленная Бетреш с ужасом и надеждой смотрела на сверток. Фараон взял сына на руки. Тот замолчал, словно почувствовав силу отцовских рук.
Глава 18. Утес воспоминаний
Ночь над ущельем не приносила покоя — она ложилась на плечи тяжелым, бархатным саваном. На продуваемом всеми ветрами утесе, вдали от обманчивых огней Нефер-Шеза, царила первобытная тишина. Трое путников жались к жалкому островку света — костру, чьи языки пламени жадно лизали сухие ветви, отбрасывая на их лица длинные, тревожные тени. Они не знали, что ждет их там, внизу, во мраке каньона. Камен стоял поодаль, на самой кромке тьмы. Жрец не искал тепла. Его профиль, жесткий и непреклонный, был обращен к небесам. Он вглядывался в звездную крошку, рассыпанную по черному лазуриту небосвода, но его хищный, цепкий разум искал лишь одно — луну. Но небо было пустó. Внутри Камена медленно, как яд по венам, разливалась глухая, обжигающая ярость. Его хваленая выдержка жреца, выкованная годами сурового обучения, сейчас давала трещину. Время утекало сквозь пальцы, оставляя после себя лишь липкое чувство надвигающегося хаоса, а вопросов становилось пугающе много. Закрыв глаза, Камен глубоко вдохнул ночной воздух. Воздух вокруг него неуловимо изменился, уплотнился. Он потянулся к своей внутренней хека, и древняя магия отозвалась колющей, ледяной вибрацией на кончиках пальцев. — Иах Хонсу, неб уджаут, инек хека… — сорвался с его губ зловещий шепот на забытом наречии. — Хонсу, Владыка лунных путей, мы с тобой не доиграли. Где же ты? Нам нужна твоя помощь. В ответ — лишь издевательская тишина. И только где-то глубоко внизу, над чернеющей бездной каньона, на краткий миг скользнул бледный, мертвенный лик луны. Он тут же трусливо нырнул за рваные облака, оставив жреца наедине с его собственным бессилием. Это стало последней каплей. Лицо Камена исказила гримаса неистового гнева. Резко развернувшись, он зашагал к костру, его шаги тяжело впечатывались в камень. Он бесцеремонно вторгся в хрупкую, почти интимную идиллию, повисшую между принцем и девушкой. — У меня плохие новости, — его голос резал слух, как лязг бронзовых клинков. — Времени осталось ничтожно мало. Твое Ка, Семерхет… оно истончается. Камен навис над ними, словно коршун. — Оставив нас тут, возле этого каньона, стража Нефер-Шеза поспешно скрылась. Почему? Да, вопросов всё больше, не так ли? И нет ни одного, проклятье, ответа! Его горящий, полный темного подозрения взгляд метнулся к девушке. Нехбет инстинктивно вжалась в плечи, чувствуя исходящую от него угрозу. — А ты, Нехбет? Кто ты вообще такая?! — слова жреца били наотмашь. — Случайно появилась во дворце. Без единой мысли согласилась на ритуал. Отправилась в этот самоубийственный путь… Твои колыбельные, твои тайные истории — во всем этом пульсирует сила, словно хекка! Но я не могу понять, чья магия в тебе прячется! Жрец распалялся, ярость уже застилала ему глаза, и остановить Камена было невозможно. Но тут Семерхет резко вскочил на ноги. В отблесках пламени его лицо казалось высеченным из цельного гранита, а в глазах полыхнул тот самый властный огонь, что веками отличал правителей Та-Кемет.