— Ты где шлялась? — отчеканила она. — У тебя есть ровно пять минут, чтобы прийти в себя и начать репетировать. Не понимаю, о чем и чем ты думаешь? И вообще, есть ли у тебя мозг.
Я молча рассматривала ее. Негодующую, с искривленными злобой губами, властную, красивую и сильную. Сейчас на моих глазах рушилась стена, возводимая ею годами, та самая, к которой мать приковала всех нас, как Прометеев, и ела нас живьем. Впервые в жизни я почувствовала ее растерянность.
— Мам, нам надо поговорить, — сказала я и закрыла за собой дверь.
Не дожидаясь приглашения, я прошла в свою комнату. Следом за мной устремилась Алла Аркадьевна, встала у окна, прямая, как ось мироздания, и посмотрела так, словно пыталась подчинить мою волю взглядом. Внешне спокойная, она нервничала, это выдавали пальцы, которые будто бы катали невидимый пластилиновый шарик
От нее фонило опасностью, потому инстинкт самосохранения загнал меня на край кровати, подальше от нее.
Как коты, собирающиеся подраться, мы боролись взглядами. Напряжение росло. Раньше таким взглядом она быстренько загоняла меня под плинтус, теперь трепета перед ней я не чувствовала.
— В чем дело? — Мать изо всех сил старалась не показать, что волнуется. — И вообще, не вздумай мне ставить условия, со мной это не сработает.
Не отводя взгляда, я продолжала:
— Играть я больше не хочу, — припечатала я. — Моя мечта — петь.
Мать даже не моргнула, лишь ноздри ее затрепетали.
Она с огромным трудом выстраивала мир, который звучал идеально, и вдруг — нота фальши! Это, как если бы музыкант не смотрел на дирижера и играл, что хочет. Произошло неслыханное! Пианино само откинуло крышку и заговорило!
Как я посмела⁈ Рука матери сжалась, она шагнула ко мне. О, сколько всего в этом жесте: желание ударить и при этом удержать; гнев, что я вышла из-под контроля. Глубоко вдохнув, мать наконец процедила:
— Значит, так. Значит, тешить безмозглую толпу с дурным вкусом. Кривляться, как макака в трусах.
Теперь мать пыталась вызвать во мне раскаянье, презрение к себе. Нет, мамочка, не дождешься!
— В трусах — это необязательно, — проговорила я спокойно. — Да-да, ты правильно услышала: я хочу петь. Точка. Понимаю, тебе неприятно это слышать, а мне неприятно обманывать твои ожидания, на петь — это действительно мое.
Резко отвернувшись, мать подошла к фоно и провела пальцем по клавишам, будто проверяя, верны ли ей хотя бы они. Её плечи дрогнули, и на мгновение мне показалось, что она сейчас расплачется.
— Я деспот, да? Но ты ошибаешься, я желаю тебе добра. — Казалось, она играет мелодию голосом. — Сейчас тебе тяжело, да, неприятно, но это пройдет. Я помогу тебе подняться на вершину, уверена, ты будешь благодарна, когда повзрослеешь.
— Уверена, что это так, — перебила ее я. — Ну, ты хочешь, как лучше, но — для себя. То, что хорошо тебе, не факт, что подойдет мне, у меня должна быть своя дорога!
Мать впала в ступор. Моргнула, будто перезагрузившись, медленно подошла ко мне и села рядом.
— Нет, ты не понимаешь, — прошелестела она, что змея проползла.
Я закрыла глаза, перевела дыхание и продолжила: