Мама смотрит на меня и разводит руками.
— Вот такая у тебя бабка. Больше мне добавить нечего.
Мама идёт дальше, пересекает коридор и, открыв первую дверь удивляется, что и тут тоже всё поменялось, раньше всё было в бордовых тонах, а теперь красное, как в гостиной. Я слушаю вполуха и смотрю на дверь. За ней скрыта целая жизнь, за ней скрыта тайна. Тайна, которую ни мама, ни тем более я не знаем. Почему бабушка это сделала? Не смогла пережить утрату? Но не проще ли было тогда наоборот вычистить весь чердак, очистить его от воспоминаний? Бабушка могла сделать это с помощью магических приборов, ей даже самой присутствовать не нужно было. Но она предпочла заколотить. Оставить и заколотить. Для меня это странно. Я не знаю, что случилось с дедушкой, как всё произошло, не знаю, как бы я пережила это на месте бабушки. Я ничего не знаю. Я просто смотрю на далёкую дверь и мне отчего-то тревожно.
Провожу рукой по гладким, прохладным перилам, ставлю ногу на первую ступень, и тут же чувствую фон.
Там, в двери, встроен камень и, скорее всего, даже не один, иначе я бы не почувствовала это отсюда. Значит, магическая защита ещё стоит. И значит, открыть эту дверь можно и не мечтать.
Это скверно. Жить в доме, в котором есть такая вот закрытая дверь с тайной, не очень хорошая затея. Мама жила здесь всё детство, и ей было плохо. Хотя… она не говорила, что плохо было из-за тайны или какой-то мистики. Плохо ей было из-за бабушкиного отношения, а за дверью ничего страшного мама так и не нашла. Может, и у нас тогда получится? Просто не будем обращать внимания на эту дверь, оставим бабушке её тайну, пусть покоится с миром. В конце концов, на свете полно домов с заколоченными чердаками, и в этих домах живут люди, ничего не зная ни о каких тайнах, и живут нормально.
Ну а если тайна будет тяготить, если бабушкино наследство принесёт только одни проблемы, то это не навсегда, это только на год. А год можно и переждать, а потом — уехать. Продать всё и уехать отсюда куда глаза глядят.
Но об этом подумаем потом. Возможно, что всё будет хорошо и уезжать не понадобится. Всё возможно.
Последний раз глянув на дверь, я иду в красную комнату вслед за мамой, но та оттуда уже выходит, так что только мельком заглядываю и ничего не успеваю рассмотреть, лишь отмечаю, что комната действительно красная, как гостиная на первом этаже, и что именно в ней и жила бабушка, потому что в отличие от голубой, эта выглядит жилой.
— А эта, вроде, не изменилась, как была оранжевой, так и осталась! — восклицает мама, заходя во вторую дверь.
Эту комнату мне удаётся рассмотреть, и по убранству она очень похожа на голубую, только кровать с пологом и диван вместо кресла, да и света в ней поменьше будет.
— Как тебе? — спрашивает мама.
— Симпатично, — киваю я. — А тебе нравится? Здесь поселишься?
— Не знаю ещё, — прищуривается мама. — Но здесь однозначно лучше, чем в красной. Там мать жила. Не хочу в той комнате спать.
За следующей дверью оказывается ванная. Она просторная, вся золотисто-белая и с окном. С гигантским окном, обрамлённым золотистыми шторами. Я привыкла совсем к другим ванным: маленьким, тесным, с малюсеньким окошком для вентиляции под потолком. А тут что-то королевское! Большая чугунная ванна, покрытая белой эмалью, стоит на золотых ножках в форме львиных лап прямо посреди комнаты, пол и стены которой выложены большой белой плиткой с тонким золотистым узором. По левую руку — фаянсовая раковина с огромным зеркалом в золочёной оправе и современный унитаз, по правую — белый комод с золотыми ручками и аккуратная скамеечка.