Рано паниковать, ничего ещё не произошло, ничего не случилось. Все эти видения могут быть простой фантазией. Я слишком впечатлилась рассказом старичка и тем, что годовщина дня Тишины выпала по чистой случайности именно на сегодня, на эту информацию наслоились мои собственные эмоции, вот фантазия и вскипела, рождая все эти очень реалистичные, но невероятные видения.
Я понимаю, что сейчас просто успокаиваю себя и ищу хоть какое-то логичное объяснение произошедшему, но а как по-другому-то? Паниковать? Бегать с выпученными глазами? Мчаться к лекарю с вопросами? Я так привыкла жить со своим странным проклятьем, что ещё одна странность меня не пугает. Ну да, необычно, конечно, видеть не пойми что, и при этом ещё ощущать и холод, и ветер — это необычно, но не страшно. Даже если это не фантазия, даже если это на самом деле видения или вообще что-то другое — страха просто нет. Мне, скорее, любопытно и интересно узнать, что это, и что ещё я могу увидеть.
Говорят, что страх — это защитная реакция организма, он спасает нас от опасности и зачастую от смерти. Видимо, у меня эта защитная реакция отсутствует.
Мысленно усмехаюсь и уже спокойно и почти расслабленно оглядываю аллею. За полосой деревьев есть ещё один ряд кустов кизила и ещё одна дорожка. И вот перед этими кустами стоят двое мальчишек лет двенадцати. Один держит за шкирку маленького чёрного котёнка, который жалобно кричит и брыкается, а второй тычет в него камнем и ржёт.
Магический камень. Красный. Он прожигает шёрстку котёнка. Котёнок плачет, а пацаны ржут.
В одну секунду мир сужается до единственной точки, до точки, в которой двое уродов издеваются над беззащитным животным. Я вижу только их, больше ничего не существует. В последний момент успеваю сдёрнуть с себя сумку и иду к ним. Перчатки я снимаю уже на ходу. Мне кажется, что я иду медленно, слишком медленно, на чёрной шкурке появляется ещё одно пятно, ещё одна подпалина. Котёнок кричит. Прямо как я в тот день.
— Что ты делаешь? — кричу я и хватаю руку с камнем.
В голову тут же стреляет боль, но я отмахиваюсь от неё, глушу злостью.
Пацан сперва удивлённо округляет глаза, а потом нагло спрашивает:
— А те чё надо вообще? Что хочу, то и делаю!
Я знаю, что до маленьких уродцев не доходят слова. Они не умеют слушать, не умеют понимать, вместо мозгов у них лишь страх и злоба, но всё же я говорю, говорю медленно, почти по слогам:
— Нельзя обижать животных.
Как и ожидалось пацаны начинают ржать и глумиться уже надо мной.
Звук их голосов эхом отдаётся в голове, причиняя боль и оживляя воспоминания.
Там, в тот день толпа держала меня, в меня тыкали камнями, мою кожу поджигали и ржали тоже надо мной. И я ничего не могла сделать, не могла ответить, в точности как этот маленький котёнок. Только кричала и плакала, мучаясь от боли. Но сейчас-то я выросла, я стала сильнее, я могу остановить мучителей. Могу!
— Хватит!
Я со всей силы сжимаю руку пацану, сжимаю до синяков. И пацан орёт, но не от моего захвата, а потому что камень в его руке взрывается и опаляет ладонь. Пацан орёт, вырывается, но я продолжаю держать, я просто не могу разжать руки, пальцы сводит болью. А у него в кармане взрывается ещё один камень, и ещё один. Каждый этот взрыв отдаётся в моей голове новым очагом боли, но я терплю, сжимаю зубы и терплю. Мне не привыкать. Пацан исходит на визг, падает на колени, плачет. Только когда он начинает скулить я с трудом разжимаю захват. Пацан тут же отползает, даже встать не может, так и ползёт ещё шагов десять, потом всё же поднимается на ноги и, хромая, убегает. Его приятель убежал уже давно, бросив его одного. Надеюсь, он не забрал котёнка.