— Но цена… — прошептала она. — Дмитрий этого так не оставит. Он вызовет вас.
— Я знаю, — кивнул я. — Я к этому готов.
Мы пошли по аллее рядом. Наши шаги гулко отдавались в ночной тишине.
— Почему вы так не похожи на других? — вдруг спросила она, нарушив молчание. — Все остальные… из простолюдинов…они стараются быть тише воды, ниже травы. А вы… вы словно намеренно идете напролом.
— Потому что у меня нет времени на то, чтобы быть тише воды, — ответил я. — И потому что я знаю, что бывает с теми, кто пытается прогнуться. Их просто ломают, я видел это много раз.
Я рассказал ей немного о своей службе. Разумеется, ту версию, которую для меня состряпал Волков. О сыне купца, который пошел в армию, чтобы выбиться в люди. О службе на границе, о первых боях, о ранении. Я говорил об этом сухо, отстраненно, как о чем-то давно прошедшем. Но она слушала, и я видел в ее глазах не жалость, а понимание.
— Значит, ваша хромота… это оттуда? — спросила она.
— Да, — кивнул я. — Память о старых ошибках.
Мы дошли до развилки, одна дорожка вела к моему убогому восточному крылу, другая, к ее апартаментам в центральном корпусе.
— Мне пора, — сказала она.
— Мне тоже.
Но мы продолжали стоять, словно не в силах расстаться.
— Кирилл… — впервые она назвала меня по имени. — Будьте осторожны.
— Я всегда осторожен, Елена, — так же впервые ответил я.— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Она развернулась и быстро пошла по своей дорожке, не оглядываясь. А я еще долго стоял и смотрел ей вслед, на ее хрупкую, но гордую фигуру, исчезающую в ночной тьме. И я понимал, что эта ночь, этот разговор под старыми липами, был куда важнее любого бала. Сегодня мы перестали быть просто курсантами Воронцовой и Строгановым. Мы стали Еленой и Кириллом. И это было куда опаснее любой дуэли с Голицыным. Потому что, если ненависть врага можно просчитать, то зарождающееся чувство в сердце гордой аристократки было переменной, которую не могла вычислить даже моя Консоль.
Глава 5
Ночь после бала не принесла облегчения, лишь тяжелую усталость, которая не имела ничего общего с физическим изнеможением. Я лежал на своей жесткой курсантской койке, глядя в потолок, на котором плясали отблески редких фонарей с хозяйственного двора. Тишина в каморке была обманчивой, в моей голове продолжался нескончаемый бал: грохот музыки, звон бокалов, шепот, смех, и два взгляда, впившихся в память, как раскаленные иглы. Ледяная ненависть в глазах Голицына и сложная, тревожная смесь удивления, интереса и беспокойства во взгляде Елены.
— Ты ведешь себя, как идиот, — констатировала Алиса, чья голограмма сидела на спинке стула, закинув ногу на ногу. Сегодня она была в образе строгого профессора в очках, что выглядело особенно комично, учитывая кошачьи ушки, торчащие из-под ее прически. — Ты не просто бросил перчатку. Ты этой перчаткой буквально отхлестал по лицу всю их веками выстраиваемую систему. Они этого не простят, теперь без шансов. Голицын теперь захочет тебя уничтожить физически.
— Я в курсе, — буркнул, переворачиваясь на другой бок.