«Ерофеич» остался в лагере — пугать своим видом тайгу и вогулов. В Екатеринбург мы въезжали на санях, запряженных тройкой лощеных вороных, которых Игнат где-то «реквизировал» (читать: арендовал за бешеные деньги, пользуясь моим кошельком).
Я, Игнат, Фома и Аня. Плюс десяток пластунов из «волков», которые незаметно рассосались по периметру особняка Демидовых еще до того, как мы подъехали к парадному входу.
Особняк Павла Николаевича сиял огнями. Там, похоже, готовились к очередному балу или приему. Музыка, лакеи в ливреях, кареты, запряженные лошадьми, каждая из которых стоила как небольшая деревня вместе с крепостными.
— Красиво живут, сволочи, — сплюнул Игнат, поправляя под тулупом кобуру с оружием. — А мы за углем хрен пойми куда катаемся.
— Скоро посчитаемся, — процедил я, стряхивая снег с воротника. — Ванька, ты с нами. Держись за моей спиной. Если что начнется — падай на пол и ори как резаный, чтобы отвлечь внимание.
— Понял, Андрей Петрович! — мальчишка кивнул.
Мы поднялись по мраморной лестнице. Швейцар в треуголке, увидев нашу компанию — меня в добротном, но все же таежном тулупе, Аню в дорожном платье и двух угрюмых мужиков с явным отпечатком «не влезай — убьет» на лицах, — попытался преградить путь своим накрахмаленным телом — видать, кто-то из новеньких, раз Анну не узнал.
— Господа, вход только по пригласительным…
Игнат молча, без лишних движений, сдвинул его плечом. Швейцар отлетел к колонне, как кегля.
— Мы не в гости, — буркнул унтер. — Мы к хозяину. С докладом.
— Барин занят! У них совещание с господами из министерства! — заверещал лакей, пытаясь сохранить лицо (и, возможно, зубы).
— Вот и отлично, — я улыбнулся самой плотоядной улыбкой, на которую был способен. — Министерству будет интересно послушать.
Мы распахнули двойные дубовые двери кабинета.
Демидов сидел во главе длинного стола из красного дерева. Вокруг — человек пять важных господ в сюртуках и мундирах, с бокалами коньяка в руках. Дым сигар висел под потолком густыми слоями. Павел Николаевич что-то вещал, вальяжно откинувшись в кресле, поигрывая золотой цепочкой часов.
При нашем появлении в кабинете повисла тишина. Такая, что было слышно, как тикают напольные часы в углу.
— Что за… — начал было один из чиновников, но осекся, увидев лицо Игната.
Демидов медленно, очень медленно поставил бокал на стол. Его лицо еще не выражало страха — только крайнее недоумение и растущее раздражение.
— Воронов? — его брови поползли вверх. — Ты? И… Анна?
— Представьте себе! Живее всех живых, Павел Николаевич, — я прошел к столу, не снимая шапки. Мои сапоги оставляли грязные следы на персидском ковре, но мне было плевать. — Извините, что без стука. Дверь у вас тугая, пришлось с ноги.
— Вон, — тихо сказал Демидов. — Вон отсюда, чернь. Иначе я прикажу спустить собак.
— Собак ваших я уже видел, — я сунул руку во внутренний карман. — Но, боюсь, у них несварение желудка.
Демидов побледнел. Едва заметно, но я увидел, как дернулся уголок его рта.
— Господа, — я обвел взглядом присутствующих чиновников. — Прошу прощения, но у нас с Павлом Николаевичем семейный разговор.