— Проходи, — женщина в строгом сером платье, открывшая дверь и принявшая меня с порога, смотрела на меня без интереса, как на вещь, которую нужно принять и разместить. — Я Зарема, экономка. Твои вещи потом разберешь. Сначала покажу комнату и как тут у нас все устроено.
Вещи… У меня не было вещей. Была старая сумка с двумя сменами белья, бабушкиной шалью, ее молитвенным ковриком и потрепанной книгой стихов, которую она читала мне перед сном. Это были стихи Эфенди Капиева. Нашего национального поэта. Любовь к его лирике передалась от бабушки и мне…
Я перешагнула порог. Внутри было еще холоднее, чем снаружи, хотя на улице уже припекало весеннее солнце. Или это мне было холодно от всего, что случилось…
Похороны были вчера. Быстрые, как того требует обычай, многолюдные, чужие. Бабушку хоронили почти всем аулом — ее любили, уважали, приходили прощаться. А потом ко мне подошел Сулейман Черчесов — огромный, с подернутыми сединой висками, с лицом, высеченным из горной породы, и глазами, в которых невозможно было прочесть ничего. Он был похож на своего сына Рената. Той же породы, словно бы отлитый из стали. Такой же статный. И очень пугающий своей важностью…
— Ты поедешь с нами, девочка, — сказал он. Не спросил. Не предложил. Просто поставил перед фактом. — Мы формально твои родственники. Дальние, но по крови. Не оставлять же тебя одну. Бабушка твоя была достойной женщиной, не посрамим ее память. И перед твоим отцом я в долгу. Он был моим телохранителем. Из тех, на которых всегда можно было положиться, потому что в нас текла одна кровь.
— Куда поеду? — сначала даже не поверила, что осмелилась задать ему вопрос, посмотреть на него…
— В Москву, — пожал он плечами. Так обыденно, так буднично… Словно бы еще сутки назад эта самая Москва не казалась дальше Луны, что в наших горах была так близко, что казалось, можно протянуть руку и сорвать ее с неба…
— В городе будешь жить, эти несколько месяцев доучишься в школе, а потом поступишь в институт, туда, где моя дочь учится. Она всего на год старше, Карина. Подружитесь…
Внутри клокотал шок и панике. Институт?! В Москве?! Я о таком даже помыслить не могла! Внутри было столько страха, что он даже горе мое перебивал.
Я не посмела отказать. Кто я такая, чтобы перечить старшему, главе тухума, человеку, на которого весь аул молится? Да и куда мне было идти? Дом бабушки… он уже не был моим. Его заберут другие родственники, которым он нужнее.
И вот я здесь…
Зарема вела меня по длинному коридору с высокими потолками. Пол был выложен темным камнем, стены увешаны картинами в тяжелых рамах — горы, аулы, старики в папахах… И снова отсылка к родине… Чужие лица, чужая жизнь. Мои шаги тонули в толстом ворсе ковров, и от этого беззвучия становилось еще страшнее…
— Твоя комната на третьем этаже, — бросила экономка через плечо. — Рядом с комнатами для прислуги, но отдельная. Госпожа Карина настояла, чтобы ты не путалась под ногами у семьи…
Карина… Внутри что-то царапнуло. А вот и первая весточка… А Сулейман Рашидович решил, что мы подружимся. Смешно… Такие, как она, городские и богатые, разве с такими, как я дружат?!