— Туда, — голос его — сталь. — Сможешь?
Я смотрю на эту высоту. Сердце — где-то в горле, колотится так, что я слышу его рикошет по зубам. Киваю неуверенно, но очередная автоматная очередь заставляет не сомневаться. Потому что выхода нет…
Он подхватывает меня за талию, приподнимает, будто я ничего не вешу. Его руки сильные, но я чувствую, как дрожат пальцы, как он боится меня уронить, упустить. Я цепляюсь за край решетки, сдирая кожу с ладоней — острая боль обжигает, но я ее почти не чувствую. Подтягиваюсь, вжимаюсь грудью в холодный металл, проволока поддается с хрустом, и я протискиваюсь в узкую трубу.
— Лезь! — кричит он снизу. — Я за тобой!
Тесно. Темно. Запах пыли, старого железа, а еще тянет гарью, едкой и удушливой. Я ползу на локтях, колени раздирают ткань платья, но я не чувствую боли, только страх, только желание двигаться, только его дыхание сзади, его руки, почти касающиеся моих ног. Он подгоняет меня короткими, резкими командами.
Не думаю о том, что паника начинает душить. Я никогда не знала о том, что боюсь узких пространств. А сейчас ловлю себя на ощущении, что до смерти боюсь здесь застрять, задохнуться. И лишь его голос дает силы концентрироваться на движении…
— Направо! Сворачивай! Глубже!
Я поворачиваю, и труба расширяется, можно встать на четвереньки. Где-то внизу — голоса, обрывки фраз, и снова стрельба. Я замираю, прислушиваясь, и он тоже замирает — я чувствую, как его ладонь ложится на мою лодыжку, сжимает.
— Тихо, — шепчет он. — Под нами кто-то есть…
Мы сидим в этой железной кишке, и я слышу, как Ренат дышит — тяжело, прерывисто, как я сама. В нашем дыхании все сразу — страх, ярость, отчаяние…
Оглядываюсь. Мы в тупике. Дальше — сплошная стена, изогнутая труба, которая уходит в никуда. Только решетка сбоку, выходящая в темный коридор, но там — пустота, безлюдье, и запах дыма. Мы отрезаны…
Ренат садится на корточки, достает телефон. Свет экрана выхватывает его лицо — осунувшееся, жесткое, с глубокими тенями под глазами. Он листает новости, пальцы летают по дисплею.
— Возможно, налет беспилотников, — говорит он — конфликт с Ираном, судя по всему, обостряется. Кто-то спутал координаты, или… — он думает, — с другой стороны, почему автоматные очереди?
Тяжело вздыхает. Я всхлипываю, понимая, что теряю самообладание…
Сжимаюсь в комок. Меня колотит. Мелко, отчаянно, так, что я не могу остановиться. Зубы стучат, я вжимаю голову в плечи, и только чувствую, как он пододвигается ближе, его рука на моем затылке, притягивает к своему плечу…
— Тихо, тихо, — шепчет он. Голос его уже мягче, теплее. — Просто переждем для перестраховки.
Парфюм, смешанный с мужским потом, с пылью, с его живым теплом. Запах защитника. Он гладит меня по голове, по плечам, успокаивает…
Темнота сгущается. Только экран телефона иногда вспыхивает, но он уже не смотрит в него, просто держит меня, прижимает к себе. Его пальцы скользят по моей шее, касаются ключицы, тонкого ремешка платья. Сначала — просто успокаивая. Потом — иначе…
Я чувствую, как его ладонь ложится на мою спину, притягивает ближе. Его дыхание становится глубже. Он наклоняется, и его губы касаются моего виска — легонько, спрашивая разрешения. Я не отстраняюсь. Я жду. Я хочу…