— Завтра на рассвете начнем закладку фундамента главного штаба, — Крид повернулся к набережной, где рабочие уже разгружали мешки с известью. — И не забудьте про многозарядные баллисты. Установите их на городских стенах. Если кто-то из сицилийских баронов решит прийти на помощь этому трупу — пусть отведают гостеприимства Леонардо.
Штарк захохотал, и этот звук, полный первобытной ярости, разнесся над захваченной гаванью, заглушая стоны побежденных. Мессина пала. Ночь только начиналась, а за ней ждал новый день — холодный, расчетливый и абсолютно безжалостный.
Присел к костру Крид, протягивая руки к огню. Пламя плясало в голубых, ледяных глазах, отражая вечное пламя разрушения, которое Крид нес сквозь тысячелетия. Каждый уничтоженный город был лишь ступенькой к идеальному чертежу, который Крид пытался набросать на пергаменте истории. И ни одна живая душа не могла остановить этот карандаш, пока он был зажат в стальном кулаке бессмертного проклятого.
Воздух Мессины медленно наполнялся запахом извести и свежего раствора. Жизнь, рожденная из смерти, начинала свой новый цикл. Без молитв, без иллюзий, под мерный стук плотницких молотков и лязг цепей. Идеальная тишина нового порядка.
Крид закрыл глаза, вслушиваясь в шум прибоя. В этом звуке слышались голоса всех тех, кого Крид убил за последние две тысячи лет. Они не обвиняли. Они лишь констатировали факт: прогресс требует смазки. И лучшей смазкой всегда была теплая человеческая кровь, пролитая на холодный камень.
Ветер с пролива снова ударил в лицо, но Крид лишь плотнее запахнул плащ. Впереди ждала Сицилия. Впереди ждал весь мир, еще не знающий, что его старые фундаменты уже приговорены к сносу. И Крид будет тем, кто лично нанесет первый удар кувалдой по этому дряхлому зданию.
Направился в темноту Крид, растворяясь в тенях захваченного города. Работа только начиналась.
Глава 17
Мессина утопала в белом мареве негашеной извести.
Зима тысяча двести пятьдесят первого года принесла на берега Сицилии не только сталь веронских ратников, но и запах тотального, безжалостного очищения. Трамонтана — колючий северный ветер — больше не доносил ароматов левантийских пряностей или жареной рыбы. Теперь над гаванью господствовала сухая, раздирающая легкие пыль. Облако оседало на панцирях, забивалось в поры кожи, превращая воинов в призрачных белых демонов, деловито снующих среди поверженных святынь.
Подошвы тяжелых сапог с хрустом крошили обломки центрального нефа собора святого Николая.
Взгляд скользнул по руинам. Под ногами лопнула искусно вырезанная из слоновой кости фигурка мученика. Рядом, в глубокой сточной канаве, медленно растворялись в известковом растворе остатки местного ополчения. Никаких отпеваний, никаких заупокойных месс под сводами. Только чистая дезинфекция почвы перед новым витком бытия.
Мессинская знать, еще седмицу назад пировавшая в палаццо, теперь стояла ровными шеренгами в липкой грязи. Парча и тонкий шелк сменились на грубую ветошь. Трясущиеся пальцы, привыкшие перебирать четки или ласкать струны лютни, ныне вцеплялись в тяжелые железные ломы и кайла.