Людвиг сплюнул густую, темную кровь в костер. Пламя обиженно зашипело.
— Тот, кто пришел из Мессины, не ищет нашей крови ради славы, — граф прикрыл единственный уцелевший глаз. — Он ищет тишины. Выжженной, мертвой тишины, на коей он начертит свои богомерзкие линии. Вы видели их пехоту? Этих панцирников в вороненой стали? Они не кричат боевых кличей. Они молчат, точно тени. И их отроки… Дети, кои вместо молитвенников держат медные трубки и циркули. Они замеряли глубину пепла, пока наши братья еще догорали в своих латах.
В пещере воцарилось тяжелое, удушливое молчание. Каждый из выживших вспоминал то утро. Серебряную искру в небесах, превратившуюся в исполинского зверя. Аргент не просто жег; он выжигал саму память о прошлом.
— Император Фридрих был последним, кто удерживал этот мир от падения в бездну, — Ульрих поднял голову, и в свете углей блеснули слезы. — Теперь же бездна пришла сама. Она одета в базальт и пахнет известью. Вы слышали этот гул, граф? За лесом?
Людвиг кивнул. Этот звук преследовал их весь путь через скалы. Монотонный, ритмичный стук множества молотов. Тракт. Богомерзкая дорога Крида, коя росла прямо на глазах, вгрызаясь в плоть гор. Там, где вчера еще была непролазная чаща, ныне ложились ровные, черные плиты.
— Дорога не остановится, — изрек Людвиг. — Она дойдет до наших замков, до наших деревень. И в каждом городе, коий он захватит, Крид воздвигнет свои Академии. Я видел пленных рыцарей… Те, кто выжил, ныне таскают камни под бичами отроков-инженеров. И самое страшное, барон… Самое страшное — они не бунтуют. Они смотрят на эти чертежи с тем же ужасом и восторгом, с каким смотрят на лик антихриста.
— Говорят, в Италии люди более не умирают от лихорадки, — подал голос из темноты старый сержант, кутавшийся в лохмотья. — Говорят, Крид дает им воду, чистую, точно горный хрусталь, и лечит раны огненным вином. Что их отроки читают книги, а не псалмы, и знают, как движутся звезды…
Людвиг резко обернулся, и в его единственном глазу вспыхнул остаток прежней ярости.
— Чистая вода не заменит спасения души, болван! Что толку в долгой жизни, ежели она превращается в служение машине? Крид не просто убивает нас. Он стирает саму суть рыцарства. Кому нужны наши замки, ежели его баллисты сносят их за один час? Кому нужны наши клятвы, ежели его расчеты вернее любого слова чести?
Ветер снаружи усилился, принося звуки далекого парового свиста. Где-то там, внизу, во тьме долины, двигались исполинские механизмы Мастера Фомы. Тракт неумолимо полз на Север, сжирая старую Германию.
— Мы — призраки, — прошептал барон Ульрих, глядя на свои обожженные ладони. — Мы — обломки кораблекрушения в океане, коий решил замерзнуть и стать ровной дорогой.
— Нет, — Людвиг поднялся, опираясь на обломок копья. — Мы — свидетели. Свидетели того, как умирает Бог под пятой геометрии. Ежели кто из нас выживет, пусть донесет до Парижа, до Лондона, до самых окраин: Зверь из Мессины не ищет земель. Он ищет переустройства самой плоти мира. И против его серебряного дракона и стальных машин нет иного щита, кроме полного забвения.