Отроки начали медленно подниматься, обсуждая услышанное тихими, взволнованными голосами. В их глазах более не было страха перед бездной — там зародился интерес к её устройству.
Штарк подошел ближе, почесывая затылок латной рукавицей.
— Силён. Только я одного не пойму: ежели все станут такими умными и станут жить по сто лет, кто же тогда будет в строю алебарду держать? Небось, каждый захочет в академики податься.
— В том и суть, Штарк, — отозвался бессмертный, взирая на уходящих учеников. — Умный воин сражается не только мышцами, но и знанием уязвимых мест. А человек, коий ценит свою долгую и комфортную жизнь, будет защищать наш порядок с яростью, коя недоступна фанатику. Нам не нужны смертники. Нам нужны победители, кои вернутся домой к своим теплым полам и чистой воде.
Сделал шаг во тьму коридора, ведущего в лаборатории.
Работа по преображению человеческого естества только начиналась. Предстояло еще много трудов, прежде чем плоть станет столь же надежной, как стальной брус, а разум — столь же острым, как игла циркуля. Италия становилась живым манифестом новой эры, и Виктор Крид был готов ковать эту эру до тех пор, пока само время не склонится перед его волей.
Вечерние сумерки опустились на Рим, но город не погрузился во тьму. На главных площадях уже вспыхивали масляные фонари, озаряя ровные камни мостовой. Порядок торжествовал, и в этом торжестве не было места увяданию.
— Джованни! — окликнул, не оборачиваясь. — Подготовь чертежи первой типографии. Пора переносить знания со свитков на тысячи листов. Нам нужно, чтобы «Основы Механики» лежали в каждом доме. Мы зальем этот мир светом разума, пока старые короли не ослепнут от его блеска.
Стужа в отрогах Тирольских гор кусалась зло и споро, пробираясь под изорванные подкладки некогда роскошных сюрко. Ветер, пропитанный едким запахом паленой шерсти и плавленого металла, завывал в расщелинах, точно оплакивая величие Священной Римской Империи. В недрах неглубокой пещеры, у сиротливого костерка, едва теплившегося на костях сушняка, сгрудились те немногие, кого пощадило серебряное пламя.
Граф Людвиг Тирольский, чей род веками держал ключи от этих перевалов, ныне походил на нищего бродягу. Левая половина лица графа превратилась в багровую корку, а рука, некогда уверенно сжимавшая тяжелый меч, бессильно висела плетью. Напротив, укутавшись в обгоревший плащ, застыл барон Ульрих — юноша, чьи глаза навсегда остались там, в долине Инна, в ослепительно белом мареве драконьего дыхания.
— Бог отвернулся от нас, — прохрипел Людвиг, и голос его напомнил скрежет ржавого железа о гранит. — Или Его вовсе не было там, над Инсбруком. Только небо, ставшее серебряным, и смерть, коя не знает ни сострадания, ни чести.
Барон Ульрих дернулся, точно от удара хлыстом. Пальцы юноши судорожно скребли камень пола.
— Это не была война, синьор… — шепот барона едва пробивался сквозь вой метели. — Рыцари франков… Цвет христианского воинства… Они даже не успели опустить забрал. Железо текло по их телам, точно воск со свечи. Я видел, как граф де Монфор пытался вознести молитву, подняв распятие, но пламя сожрало его вместе с верой прежде, чем он закончил «Pater Noster».