Граф вышел к самому краю пещеры. Внизу, в разрыве облаков, светилась огнями стройка. Инсбрук более не был городом; он стал узлом. Гигантским, светящимся масляными фонарями узлом в паутине Крида. Ровные ряды новых домов, дым мануфактур и черная лента Тракта, уходящая за горизонт.
Дождь над Парижем шел вторую седмицу — тяжелый, серый, пропитанный холодом осенней Сены. Вода стекала по горгульям собора Нотр-Дам, превращая их каменные оскалы в маски вечного плача. В чертогах Лувра, за высокими стрельчатыми окнами, затянутыми бычьим пузырем и редким слюдяным листом, царил сумрак, коий не могли разогнать даже дюжины восковых свечей.
Король сидел у камина, набросив на плечи тяжелую мантию, подбитую горностаем. Пальцы, привыкшие сжимать эфес меча и четки из ливанского кедра, ныне зябко тянулись к огню. Поленья трещали, выбрасывая снопы искр, но тепло казалось притворным, неспособным согреть душу, омытую ледяным ужасом последних вестей.
На столе, рядом с золотым кубком, лежал свиток. Пергамен был опален по краям, а текст, начертанный дрожащей рукой выжившего клирика, повествовал о вещах, кои не могли уложиться в разум христианского монарха. Инсбрук пал. Не в честном бою, не под грохот стенобитных машин и не после долгой осады. Он просто перестал существовать, обратившись в озеро расплавленного камня и седого пепла.
Направился к окну, вглядываясь в пелену дождя.
Внизу, во дворе, замерзшие стражники кутались в плащи, а над городом высились шпили церквей. Вся эта мощь, всё благолепие Франции ныне казались хрупкими, точно кружево в руках великана. С севера и востока доносились слухи о «Звере из Мессины», о человеке, коий не ищет спасения души, но ищет власти над самой материей мира.
— Вы слышали, сир? — голос великого магистра тамплиеров, стоявшего в тени гобелена, был глух и полон подавленной ярости. — Говорят, рыцари Лиги горели в своих панцирях, точно дрова в печи. Говорят, серебряная тень накрыла небо, и само солнце померкло перед дыханием ада. Фридрих мертв, и Империя ныне — лишь пепелище, на коем Крид кладет свои ровные черные плиты.
Король обернулся. Лицо его, бледное и осунувшееся от постов и бдений, ныне выражало лишь безмерную усталость.
— Плиты… — прошептал Людовик. — Все говорят о дороге. О Тракте, коий растет из земли подобно каменному змею. Мне сказывали, что в Италии люди более не боятся ночи. Что улицы Рима сияют масляным светом, а вода течет в дома по трубам, лишенная всякой скверны. Что отроки в школах Крида не учат «Credo», но учат силу рычага и векторы тяги.
Сделал уверенный шаг к столу, коснувшись пальцами опаленного свитка.
— Магистр, скажите мне… Может ли быть так, что Бог покинул нас? Что этот бессмертный зодчий нашел иной путь к раю — путь, построенный не на молитвах, а на базальте и паре? survivors шепчут о «рычаге», коим Крид обещал перевернуть землю. Они говорят о «гигиене», коя продлевает жизнь плоти до ста зим. Что есть наш мир перед лицом такой ереси, ставшей истиной?
Магистр вышел на свет, и блеск его кольчуги показался тусклым, почти ничтожным.