Усмешка вышла кривой, лишенной всякого веселья.
— Десять молитв. За это время конный клин франков в тяжелой стальной броне проскачет все поле. Сомнут орудия. Затопчут пушкарей копытами в кровавое месиво. Рубленые гвозди и чугун хороши один раз, для первого удара. Дальше начнется ближняя резня, в которой наши люди лягут под тяжелыми мечами рыцарей.
Зодчий помрачнел. Горькая правда колола глаза сильнее порохового дыма. Новое оружие оказалось слишком медлительным для маневренного боя в открытом поле.
— Нам нужна другая машина.
Слова падали тяжело, как могильные камни.
— Не для разрушения замков. Для кровавой жатвы. Чтобы била без остановки. Чтобы выкашивала всадников быстрее, чем они успеют опустить забрала.
Леонардо растерянно развел руками, выронив уголь в грязь.
— Пушка так не сможет. Медь расплавится, растечется лужей. Никакие обручи не спасут.
Жестко оборвал бесполезные причитания.
— Значит, сделаем не из меди. Вернемся к крепкому дереву и воловьим сухожилиям. Но заставим их двигаться с нечеловеческой быстротой.
В памяти всплыли пыльные, истлевшие свитки Александрийской библиотеки. Древние чертежи хитроумных эллинов. Забытые в веках механизмы, идеально подходящие для новой, жестокой эпохи. Полибол. Древний самострел, способный выпускать тяжелые стрелы одну за другой.
— Идем в мастерскую, зодчий. Будем чертить тяжелый арбалет. Но не простой. Возьмешь кованые зубчатые колеса, как на водяной мельнице.
Повернулся спиной к остывающему стволу. Ветер усиливался, неся с альпийских гор дыхание близкой, суровой зимы. Предстояло много бессонных ночей. Обычные тисовые луки слишком слабы против прочной брони. А конница баронов уже наверняка точит мечи и седлает коней.
Воздух в палате зодчего стоял густой. Пахло прогорклым лампадным маслом, влажной древесной стружкой и каленым железом. Вдоль закопченных каменных стен громоздились стопки исписанного пергамента и куски пчелиного воска. Сквозь мутную слюду узких окон с трудом пробивался серый свет холодного осеннего дня.
Сбросил тяжелое суконное корзно на грязную дощатую лавку. Шагнул к широкому дубовому столу, занимавшему половину тесной каморки. Смахнул на пол пустые братины, огрызки черствого хлеба и обрезки дубленой кожи. Развернул огромный чистый лист желтоватой звериной шкуры. Взял кусок мягкого рисовального угля.
Леонардо подошел следом. Мастер тяжело и хрипло дышал после быстрой ходьбы. Лицо покрывала густая сажа, седая борода торчала неопрятными клочьями.
— Франкская конница пойдет в атаку плотным клином, — голос прозвучал глухо под низкими сводами. — Закованы в отменную сталь от макушки до конских копыт. Прикрыты щитами. Медные трубы успеют плюнуть огнем один, от силы два раза, прежде чем всадники преодолеют поле. Дальше начнется ближняя сеча. Орудия не спасут от быстрого натиска.
— Медные трубы можно поставить в длинный ряд! — горячо возразил зодчий, яростно почесывая закопченную щеку. — Десять, двадцать широких пастей! Дадут залп разом… Снесут половину войска!
— И превратятся в раскаленные бесполезные колоды до самого конца битвы. А врагов тьма. Требуется непрерывный железный ливень. Смерть, не знающая усталости, не просящая пощады и не требующая долгой засыпки черного зелья.