Я видел, как Ксюша сидит на мокром кафеле, и по лицу её было ясно, что извиняться она не собирается.
— Мне сложно делать что-то новое руками! Я стараюсь, Михаил Алексеевич, а вы только кричите! У меня с координацией конфликт с рождения, вы же знаете. Когда зверь на столе, у меня руки как у хирурга, вы сами так говорили. А когда свободное пространство вокруг, я эти руки не контролирую, они живут своей жизнью!
— Встань, — я протянул ей ладонь и поднял с пола. — Вытри ноги и отойди от шкафа на два шага, чтобы между тобой и ближайшим предметом было расстояние вытянутой руки.
Ксюша отряхнула штаны, отошла на два шага и вытянула руки снова. Лицо у неё было красное, но руки, держались ровно.
— Попробуй медленнее, — сказал я уже спокойнее. — Пассы идут от плеча, локоть не сгибай. Ладонь расслаблена. Ты не работу делаешь, ты дышишь руками.
— Дышу руками, — повторила Ксюша и начала снова.
На этот раз получилось лучше. Руки пошли ровнее, и Шипучка на полу чуть подняла голову, следя за движением ладоней. По хребту мимика прошла слабая, едва видимая волна бледно-зелёного свечения.
— Есть! — Ксюша увидела свечение и расплылась в улыбке.
— Не отвлекайся, — осадил я. — Продолжай. Движение плавное, равномерное. Не дёргайся.
Ксюша продолжила, и я увидел, как свечение у Шипучки стало ярче. Мимик замурчал, опустив голову на передние лапы.
Я наблюдал за ними полминуты и понял, что Ксюша справится. Её проблема была только в том, что любой посторонний предмет в радиусе метра притягивал к себе её локти и щиколотки, как магнит. В пустом пространстве она двигалась нормально.
— Ладно, — я повернулся к подстилке, где лежал Пуховик. — Смотри, как надо. Пуховик, а ну покажи ей, как мы…
Подстилка была пустая.
Я остановился с вытянутой рукой и посмотрел вниз. Фланелевая ткань, примятая по центру, хранила тёплый контур барсёночьего тела. Самого Пуховика на ней не было.
— Пуховик? — позвал я.
Я обвёл глазами стационар. Пуховика здесь не было.
Взгляд метнулся к приёмной: дверь туда закрыта, я закрывал её сам двадцать минут назад. Хирургия тоже закрыта, и оставалась только входная дверь Пет-пункта, которая стояла настежь. Через порог тянулся толстый чёрный кабель в гофре. За дверью лежало крыльцо, за крыльцом мокрый тротуар, за тротуаром улица, и улица уходила в обе стороны к перекрёсткам, переходам и дворам Петербурга.
— Ксюша, — сказал я. — Когда ты последний раз видела Пуховика?
Ксюша открыла глаза.
— Он лежал на подстилке, когда мы начали дышать… — её глаза скользнули по пустой подстилке, по двери и по мне.
Глаза у неё стали большими.
Я стоял посреди приёмной, и в голове у меня отчётливо оформилась мысль, от которой по позвоночнику прошёл озноб.
Значит, Пуховик вышел через открытую дверь на мокрые улицы Петербурга.
Глава 22
Подстилка хранила тёплую вмятину. Фланель ещё пахла Пуховиком — молочным, сонным запахом шерсти и хвойной прохлады, который я узнал бы с закрытыми глазами среди тысячи других.
Я присел на корточки и положил ладонь в центр вмятины. Тепло уходило. Пару минут назад Пуховик был здесь, дольше фланель бы попросту остыла.