Я улыбнулся.
— Повезло, правда? — закончил я.
В стационаре стало тихо. Так тихо, что я услышал, как Ксюша за моей спиной перестала дышать.
Золотарёв медленно повернул голову.
Движение было плавным, контролируемым. Светлые глаза остановились на моём лице, и я выдержал этот взгляд. Он смотрел. Я смотрел в ответ.
Молча, прямо, не моргая.
Я видел, как в глазах Золотарёва происходит неторопливый и точный процесс: мутная, горькая, отравляющая досада медленно растворялась, и на её месте проступало другое. Что-то жёсткое. Признание силы. Уважение.
Пацан всё разгадал. И сейчас стоит, скрестив руки на груди, и издевается, прикрывшись вежливой формулировкой про «цитокиновый шторм», которую ни один суд не квалифицирует как обвинение, но смысл которой кристально ясен обоим.
Золотарёв знал, что я знаю. Я знал, что он знает, что я знаю.
— Выписывай счёт, — произнёс Золотарёв ровным голосом, и в этой ровности не осталось ни капли прежней язвительности. Сухой, точный, деловой тон без эмоций. — Готовь зверя к выписке. Мои люди заедут вечером, расплатятся и заберут.
— Без проблем, — кивнул я.
Золотарёв развернулся к выходу. Клим двинулся следом, заслоняя дверной проём. Ксюша прижалась к стене, пропуская его, и шарахнулась от широкого плеча, которое прошло в сантиметре от её лица.
Я не тронулся с места. Стоял, привалившись к вольеру Искорки, и смотрел, как Золотарёв пересекает стационар к выходу.
Когда его спина была уже в дверном проёме, я негромко, лениво сказал:
— А чего приезжали-то сами, Вениамин Аристархович? С утра пораньше?
Золотарёв не обернулся. Шаг его не замедлился. Только глухой и ровный голос долетел из приёмной:
— Соскучился.
Дверь хлопнула. Колокольчик подпрыгнул на верёвочке и затих.
Комарова рванулась следом.
— Я тоже пойду, — выпалила она, уже проскальзывая мимо меня к входной двери.
— Антонина Викторовна! — окликнул я.
Она замерла. Обернулась. На лице было выражение кролика, услышавшего шорох в кустах.
— Вы же ещё датчики не проверили, — напомнил я.
Комарова сглотнула. Глаза метнулись к потолку, впервые за всё утро она действительно посмотрела вверх, и тут же вернулись ко мне.
— Я и так вижу, что всё хорошо, — произнесла она голосом, в котором зазвенела фальшь и выскочила из стационара.
Колокольчик звякнул во второй раз. Входная дверь хлопнула. Каблуки простучали по крыльцу и стихли.
Тишина.
Я стоял посреди стационара и слушал, как сопит во сне Пуховик, как Шипучка шуршит линяющей чешуёй в террариуме.
Руки почти незаметно тряслись, и я чувствовал эту дрожь в кончиках пальцев. Она была от сброса напряжения, которое копилось последний час и теперь выходило из мышц, оставляя после себя ватную, гудящую пустоту.
Я медленно разжал руки, скрещённые на груди, и обнаружил, что пальцы оставили вмятины на предплечьях сквозь ткань халата.
— Ксюша, — позвал я.
— Да? — тонкий и дребезжащий голос прозвучал откуда-то из-за стеллажа с расходниками.
— Чай. Пожалуйста. Крепкий. С тремя ложками сахара.
Десять минут спустя мы сидели в приёмной.
Я за стойкой администратора, на Ксюшином стуле, потому что ноги отказывались держать. Ксюша напротив, на стуле для посетителей, обхватив кружку обеими ладонями.