— Понял, — Саня сунул деньги и список в карман куртки. — А что за кот?
— Грозовой Гладкошёрстный. Арматура в брюхе была. Ночью притащили.
— Арматура⁈ — Саня вытаращил глаза.
— Сань, потом расскажу. Беги.
Он выбежал, перепрыгнув через кабель в дверном проёме с ловкостью, которую я бы оценил выше, если бы не слышал, как его кроссовок на приземлении чавкнул в луже за порогом.
Я сел на стул за стойкой. Сделал глоток кофе. Закрыл глаза на три секунды.
Перфоратор заглох. Мне показалось, что наступила тишина, и я начал этой тишиной наслаждаться. Продлилось наслаждение ровно до тех пор, пока передо мной не выросла Ксюша.
Она стояла с блокнотом в левой руке и ручкой в правой. И смотрела на меня поверх оправы очков, чуть наклонив голову. Я знал это выражение. Оно означало, что сейчас у меня будут проблемы.
— Михаил Алексеевич, — начала она.
— Нет, — ответил я.
— Вы даже не дослушали.
— Я по лицу прочитал. Ответ нет.
— Михаил Алексеевич. Вы мне сказали, цитирую, — она открыла блокнот и прочитала вслух: — «Пора начинать тренировки с фамильярами, Ксюш. С завтрашнего дня». Сегодня завтрашний день, хоть и прошло уже два дня. Шипучка и Пуховик готовы, я тоже готова. Приёма до обеда нет, потому что мы на ремонте. Когда, если не сейчас?
Я перевёл взгляд с неё на Алишера на стремянке, на пыль по стойке, на кабель в дверном проёме, на полиэтилен, который трепал сквозняк.
— Ксюш, ну когда мне этим заниматься? — я развёл руки. — Тут пыль столбом, Алишер сверлит, сквозняк, я полночи оперировал, а до этого ты меня по выставкам таскала. Я человек, а не генератор с вечным зарядом.
— Вы сами сказали «пора», — повторила Ксюша. — Я записала.
— Мало ли что я сказал. Тогда я был моложе и глупее.
— На пару дней.
Мы уставились друг на друга. Блокнот торчал из её руки, как повестка в суд.
Алишер наверху кашлянул и дипломатично отвернулся к стене. Тимур внизу сделал вид, что изучает маркировку на кабеле.
— Ладно, — я вздохнул. — Полчаса. Тридцать минут, и ни секундой больше. Потом мне нужно заниматься Громом и остальными.
Ксюша кивнула, и я заметил, как уголок её губ уехал влево, выдавая торжество, которое она пыталась спрятать за деловым видом.
— Тащи Шипучку, — скомандовал я. — Я возьму Пуховика. Работаем в стационаре, там пыли нет.
Через минуту мы сидели на полу стационара, скрестив ноги. Я положил Пуховика себе на колени. Снежный барсёнок устроился в привычной позе, свернувшись бубликом, уткнул нос мне в запястье и тихо засопел. Ксюша села напротив, Шипучка забралась к ней на колени и тоже свернулась, подобрав хвост.
— Начинаем с синхронизации дыхания, — сказал я. — Это основа. Закрываешь глаза, кладёшь ладонь на спину зверя, чувствуешь его ритм и начинаешь дышать в такт. Вдох, когда рёбра поднимаются. Выдох, когда опускаются. Не подстраивай зверя под себя, подстройся под него. Делаем пятнадцать минут.
Ксюша кивнула, положила ладонь на спину Шипучки и закрыла глаза. Я сделал то же самое с Пуховиком.
Первые две минуты я чувствовал, что получается. Пуховик дышал ровно, мои рёбра поднимались в его ритме, и через эмпатию от барсёнка пошло расслабленное, тёплое «…хорошо… руки тёплые… спать можно?..». Шипучка у Ксюши тоже замурчала, и мурчание это вибрировало по кафелю, как далёкий трансформатор.