Она стояла посреди помещения, и вся инерция, несшая её от входа через приёмную к этой двери, схлынула разом. Она просто стояла и смотрела.
Баргест сидел в клетке.
Массивная голова поднята, уши торчком, глаза ясные, с вертикальными зрачками, в которых плескалось здоровое, сытое любопытство. Костяные пластины лежали ровно, без единой зеленоватой искры. Толстый бронированный хвост, ритмично постукивал по дну клетки, каждый удар отдавался мягким металлическим звоном.
При виде людей баргест привстал на передних лапах и ткнулся широкой мордой в решётку, обнюхивая воздух. Через эмпатию долетело бодрое, заинтересованное:
«Люди… Еда?.. Мясо?.. Та, с тёплыми руками, где?..»
Ксюшу он искал. Запомнил её ладони и хотел ещё.
Комарова застыла. Папка в руках опустилась, планшет дрогнул. До этого момента стиснутая челюсть ослабла, и рот приоткрылся.
Я наблюдал за ней с профессиональным интересом хирурга. Лицо Антонины Викторовны проходило стадии, и каждая стадия заслуживала отдельного описания.
Первая была недоумением: брови поползли вверх, складки на лбу собрались гармошкой. Вторая, отрицание: глаза сузились, голова наклонилась вбок, словно изменение угла зрения могло превратить живого баргеста обратно в труп. Третья, паника: зрачки расширились, по виску скользнула капля пота, пальцы на папке побелели от хватки.
Красиво. За время опыта, я насмотрелся на людей, у которых рушатся планы. Зрелище каждый раз доставляло мне некоторое мрачное удовольствие, в котором стыдно признаться, но лгать самому себе ещё стыднее.
— Э-э-э… — выдавила Комарова, звук был похож на скрип несмазанной двери. — А… откуда у вас это?
Она ткнула пальцем в сторону баргеста. Палец подрагивал.
Я сложил руки на груди, привалился плечом к дверному косяку и ответил с той предельной вежливостью, которая бесит сильнее любого хамства:
— Один клиент привёл вчера. В ужасном состоянии, Антонина Викторовна, еле дышал. Хроническое и запущенное истощение Ядра. Но мы, знаете ли, чудеса творим. Тут маленькая клиника, тёплые руки, индивидуальный подход. Вылечили! Посмотрите, какой красавец.
Баргест, словно подтверждая мои слова, тряхнул головой и звонко чихнул. Из пасти вырвалось облачко тёплого, совершенно прозрачного пара. От зелёной отравы в нём не осталось и следа.
— Вы, главное, не отвлекайтесь, — добавил я заботливо. — Проверяйте свои датчики. А после, можете быть свободны. У нас через полчаса запись, бабушка с мурлоком, не хотелось бы задерживать пожилого человека.
Комарова молчала.
Я буквально видел, как в глубине маленьких, цепких глаз, со скрипом и искрами проворачиваются ржавые шестерёнки. Механизм, отлаженный на один-единственный сценарий: войти, зафиксировать труп, предъявить акт, столкнулся с реальностью, в которой труп виляет хвостом и просит мяса. Шестерёнки скрежетали, буксовали и выбивали искры, пытаясь перестроиться на ходу, но перестраиваться Антонине Викторовне было некуда. Запасного плана у неё не было. Золотарёв гарантировал ей мёртвого зверя и вот он, зверь, жив и весел.
Я позволил тишине повисеть. Секунду, другую, третью. Пусть дойдёт и прочувствует.