— Угу.
Саня сделал шаг внутрь операционной.
— А обнимашки-то тут при чём? — не понял он.
Я вздохнул. У меня в груди уже сложилось всё необходимое, чтобы понять, что сейчас происходит, и моё «я» аккуратно подсунуло мне готовое решение.
Когда у молодого человека на лице такая мимика, его нельзя оставлять разбираться с этим в одиночку, потому что один он наварит себе горы, на разгребание которых уйдёт неделя. Его надо аккуратно ткнуть носом в его же эмоцию, прежде чем эта эмоция загустеет.
Я посмотрел на Саню с прищуром. Слегка набок наклонил голову.
— Шестаков, — начал я.
— Чё?
— Ты ревнуешь, что ли?
Я не сильно нажал на «ревнуешь». Положил это слово легко, без давления.
Саня вспыхнул.
Цвет его лица стремительно изменился. Кровь хлынула от шеи к ушам и к щекам. Фингал под левым глазом на этом фоне стал особенно живописным, потому что на красной коже фиолетовый сидит контрастнее.
— Чё-о-о⁈ — Саня подавился словом и закашлялся. — Я⁈ Ревную⁈ Вот ещё! Ничё я не ревную! Придумают же! Я просто пришёл с конвертом, как ты сказал! Зашёл и вижу тут погром! Я вообще-то могу за вас переживать! У вас тут флакон разбит! Осколки! Стерильность нарушена! А вы тут обнимаетесь!
Ксюша за моей спиной издала странный сдавленный звук. Я не оборачивался, но хорошо чувствовал, как у неё внутри сейчас разрастается… что-то.
Я посмотрел на Саню. Он стоял на пороге, мне до него было метра два. Я слегка развёл руки, показывая полное миролюбие.
— Я ей просто обещал помочь с тренировками, Сань. По методичке. Дыхательная синхронизация, разогрев Ядра, базовые упражнения. Никаких обнимашек я не обещал, — объяснил я.
Ксюша за моей спиной хрюкнула.
Саня перевёл взгляд с меня на Ксюшу, с Ксюши на меня. Лицо его сделало ещё одно колебание. Уши у него горели.
— Вот ваш анализ, — он вдруг шагнул вперёд, всунул мне в руку конверт с такой решительностью, как будто конверт жёг ему пальцы. — Сдача внутри. Девятьсот тридцать рублей. Я к Феликсу пошёл. Уберу у него. С птицей мне хоть всё понятно. Птица меня понимает.
И, не дожидаясь ни ответа, Саня развернулся и вышел.
Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, что было удивительно, учитывая силу первоначального удара.
В операционной стало тихо.
Только под смотровой лампой потрескивала остывающая лужица физраствора, и Шипучка у Ксюши на груди тихо мурчала в своём изобретённом регистре.
Ксюша стояла, смотрела на закрывшуюся дверь и хихикала.
Шипучка по эмпатии передала любопытное «весело», и я почувствовал, как мимик у Ксюши на груди начал слегка вибрировать в такт её хихиканью.
— Чего хихикаешь? — спросил я. — На вот лучше.
Я открыл шкафчик, достал тюбик с регенерирующей мазью на основе фосфолипидов, протянул Ксюше.
— Наноси тонким слоем по всей спине и по бокам. Держим час, потом смываем тёплой водой. И так каждый вечер до конца недели. Ты теперь хозяйка. Бери и мажь. Привыкай к ответственности.
Ксюша приняла тюбик. Села к смотровому столу, аккуратно положила Шипучку животом вверх, попробовала. Мимик возмущённо фыркнул и перевернулся на бок. Ксюша кивнула, перестроилась, начала наносить мазь сбоку. У Шипучки тут же прошла волна расслабленного «приятно», и зверь обмяк под пальцами хозяйки.