Я отвернулся, чтобы не заржать.
Олеся отвернулась раньше и тихо хихикала в воротник своего свитера.
Мы пошли дальше по периметру.
Олеся остановилась у бокса, в котором на белом постаменте величественно лежал крупный кот. Кот был зелёного цвета.
— Мама дорогая, — выдохнула Олеся. — Миша, смотри. Изумрудный кот. Прямо неоном светится.
Я навёл браслет.
В груди у меня в это самое мгновение что-то медленно и тихо повернулось. Воспоминание о другом изумрудном. О настоящем, у Зинаиды Павловны, которого я последние месяцы держал в голове как небольшой, но важный секрет.
Тот изумрудный был уникальной мутацией от Барсички. У этого, на постаменте, такой мутации не было. У него на сканере шла четвёртая стадия фосфорного отравления и третья стадия жирового поражения печени.
Я наклонился к Олесиному уху.
— Это не редкость, — тихо сказал я. — Это диета. Его последние полгода кормят дешёвыми водорослями в которых много фосфора, вместо нормальной рыбы. Шерсть от водорослей светится. Печень тоже светится, но изнутри, и это уже совсем другая история. У него в желчном протоке сейчас идёт кристаллизация. Через месяц он перестанет есть, через два будет лежать на боку и хрипеть. Хозяева обвинят в этом ветеринара, который их предупреждал ещё полгода назад.
Олеся повернула голову.
Её лицо было от моего на расстоянии в десять сантиметров. Она смотрела мне в глаза, серьёзно и я чувствовал, как у меня по спине прошла короткая электрическая волна.
— Ты по сканеру это видишь?
— Я по нему вижу цифры. Остальное вижу глазами. Шерсть слишком плотная, чтобы быть здоровой. Когти светятся неровно, в основании темнее, чем на кончиках, что значит дефицит кальция. Зрачок у него реагирует на свет с задержкой в полсекунды, а должен мгновенно. И нос сухой. Сухой нос у магического кота это сигнал тревоги.
Олеся медленно кивнула.
— А вон тот мастиф, — сказала она тихо, кивая на огромного серого зверя на соседнем постаменте, который лежал с прикрытыми глазами и являл собой образец абсолютного спокойствия. — Он ведь нормальный? Спит просто.
Я навёл браслет на мастифа.
— Он не спит. Он обколот лошадиной дозой эфирного миорелаксанта. Хозяева побоялись, что зверь на людях кинется на кого-нибудь, и вкатили ему дозу, после которой бычок-двухлетка два часа стоял бы столбом. Видишь, у него веки наполовину открыты? Он бы рад моргнуть, но мышцы не слушаются. Зверь сейчас хочет в туалет, есть и домой. Получит он это все только через четыре часа.
— Господи, — Олеся вздохнула. — А ведь смотришь на них и думаешь, какие красивые звери.
— Здоровая саламандра у меня в стационаре в десять раз красивее этого мастифа, — буркнул я. — Просто здоровое животное не выпячивает себя, оно просто живёт.
Олеся посмотрела на меня сбоку. Я не оборачивался, но кожей чувствовал её взгляд.
— Ты серьёзно сейчас, — сказала она. — Ты говоришь, как будто тебе шестьдесят.
— Старая душа, — буркнул я, и постарался, чтобы в голосе не было ни одной нотки правды.
Она не ответила, просто чуть ближе пододвинулась ко мне, и наши плечи через пальто встретились и так мы и пошли дальше, плечом к плечу.