Она его сестра!
Мысль ходила по кругу. Разговор, когда Кирилл «по-мужски» потребовал извинений, и прищуренная хитрая искорка в его глазах. Теперь понятно, что он не защищал девушку, он защищал сестру, а я ему поверил и выстроил целую крепость из ложных умозаключений. Вечер с тортом «Прага», когда мы сидели на кухне, и Олеся смеялась. Пришёл Кирилл, и я, старый дурак, решил не лезть в чужие отношения. Утро, когда она стояла в коридоре в… неглиже можно сказать, а я отвёл глаза и ляпнул что-то невпопад, потому что «нельзя», потому что «она с Кириллом».
Всё это время запрет существовал только в моей голове. Единственным забором между мной и Олесей был Кирилл в роли мнимого бойфренда, и этот забор стоял на пустом месте.
Покровский, ты идиот. Клинический, с осложнениями.
Прошло, может, минут пять. Олеся сновала между столиками: кафе заполнялось. Появились посетители, зазвенели ложки и чашки.
Я смотрел в окно. Вместо улицы перед глазами стояло мокрое от слёз, лицо Олеси. «Я его сестра! Родная!»
В какой-то момент фокус вернулся. Глаза зацепились за стекло. В нем отражался молодой темноволосый парень двадцати одного года.
На лице у него сияла улыбка, от которой щёки лезли к ушам, а глаза превращались в узкие, счастливые щёлочки.
Я уставился на собственное отражение и понял, что улыбаюсь уже минуты три. Сижу в кафе, на виду у людей, и лыблюсь в окно, как дурачок.
Покровский. Соберись. Немедленно. Ты хирург высшей категории, лучший диагност петов. У тебя морщины на душе, гастрит в анамнезе и много лет профессиональной деформации. А ты сидишь и лыбишься, как первокурсник.
Я стиснул зубы. Напряг скулы. Попытался вернуть лицу выражение усталого профессионала, который видел всё и давно ничему не удивляется. Получилось со второй попытки, потому что молодая физиономия отчаянно сопротивлялась и рвалась обратно в улыбку.
Справился. Лицо приняло нейтральное выражение. Руки на столе лежали спокойно. Посторонний наблюдатель увидел бы обычного молодого парня, терпеливо ждущего обед.
Внутри всё ещё пело.
Заткнись, Покровский. Это ничего не меняет. Тебе шестьдесят один. Ей двадцать три. Ты регрессор. Она не знает, кто ты на самом деле. Каждый шаг к сближению, это обман. Ты обманываешь её самим фактом своего существования в этом теле.
Правильные, верные и взрослые слова. Я проговорил их внутренним голосом чётко, по слогам.
— Вот, — Олеся поставила передо мной глубокую тарелку. — Марина сегодня расщедрилась на говядину. С пампушками или с хлебом?
— С пампушками, — машинально ответил я.
Она кивнула, ушла, и вернулась через полминуты с блюдцем, на котором лежали три золотистые чесночные пампушки и веточка укропа. Поставила рядом в маленькой пиале сметану.
— Приятного, — сказала она без подтекста, но улыбнулась. Открыто, легко, и ушла к другим столикам.
Борщ дымился. Густой, тёмно-рубиновый, с плотной шапкой сметаны, которую я размешал ложкой. По краю тарелки расползалось масляное, золотистое кольцо с красными прожилками паприки.
Первая ложка обожгла язык. Вкус ударил мгновенно: кислинка томатной пасты, сладость разваренной свёклы, мясной навар. Молодой желудок, не знавший язвы и пятнадцатилетней овсяной диеты, принял борщ как родного и потребовал ещё.