Пуховик шипел у меня на руках, вздыбив шерсть от ушей до хвоста, и по Сопряжению от него шло горячее, злое:
«Враг… бить… защищать…».
Боевой транс ещё держал его, хотя Ядро было пробито и барсёнок едва стоял на лапах.
Я резко и сильно хлопнул в ладоши прямо над его ухом, и звук вышел гулкий, ударивший по маленьким ушам как оплеуха. Пуховик вздрогнул, моргнул, и шерсть на загривке начала опадать. Взгляд из стеклянного, хищного стал растерянным. По Сопряжению потянулось жалобное:
«Хозяин?.. Что?..»
Я сунул его себе за пазуху, под куртку, прижал к животу. От ледяной шерсти меня продрало до позвоночника, и я стиснул зубы, чтобы не дёрнуться. Пуховик свернулся бубликом у меня под курткой, ткнулся холодным носом мне в рёбра, как раз туда, куда попал заряд, и я едва не выругался вслух от боли.
— Суслик! Маленький, ты чего⁈ — Олеся метнулась вперёд, протягивая руки к рыжему грызуну.
Я крепко и грубо перехватил её за запястье, и она дёрнулась от неожиданности.
— Стой. Не трогай. У него эфирный гон, он тебя сейчас до костей прожжёт.
Олеся посмотрела на меня. Лицо у неё было белое, глаза огромные, и на лбу выступили мелкие капли пота.
— Но он же мой… — начала она.
— Он сейчас ничей. Пока гон не схлынет, он жжёт всё, до чего дотронется. Две минуты, Лесь. Дай ему две минуты, — отчеканил я.
Затем обернулся к Сане и приказал:
— Шестаков! Коробку! Быстро!
Саня стоял у кухонной двери, разинув рот и вцепившись пальцами в дверной косяк. Но голос мой до него дошёл, и Шустрый, через три секунды нырнул за дверь, и я услышал грохот, звон, короткий мат Марины, и Саня вылетел обратно с картонным ящиком из-под овощей.
Он подбежал и надел ящик на суслика сверху, как колпак.
Под картоном раздался возмущённый писк, скрежет когтей по ламинату и глухое потрескивание остаточного разряда. Ящик дёрнулся, сдвинулся на сантиметр, и Саня навалился на него коленом.
— Держу! — доложил он.
Я выдохнул. В правом боку при выдохе стрельнуло так, что у меня на полсекунды потемнело в глазах, и я прислонился к перевёрнутому стулу спиной, пережидая.
Кафе выглядело так, будто в нём провели локальные боевые действия. Один стол покрыт коркой инея, которая уже таяла и стекала на пол мутными ручейками. Второй опрокинут. Стул лежал на боку у стены. На полу осколки чашки, лужа кофе, россыпь соли.
Мужчина с ноутбуком сидел на своём месте, прижав ноутбук к груди двумя руками, и моргал. Пожилая женщина с булочкой так и стояла на стуле, вцепившись в спинку.
Марина вышла из кухни. Сковорода по-прежнему была в правой руке. Лицо у неё выражало состояние, которое я за свою долгую жизнь видел у людей ровно в двух ситуациях: когда человеку говорят, что его квартиру затопило, и когда человеку говорят, что это не страховой случай.
— Я всё оплачу, — сказал я, тяжело поднимаясь с пола и придерживая Пуховика за пазухой левой рукой. — Марин, счёт за ущерб отправь в Пет-пункт, адрес ты знаешь. Стол, стул, чашка, уборка, это всё на мне.
Марина открыла рот. Посмотрела на иней, тающий на столешнице, на ящик, из-под которого доносился скрежет. Посмотрела на мужчину с ноутбуком, который продолжал моргать.