— Всё понял. Биолаб, угол, второй этаж, синий, Покровский, срочно, такса, пятнадцать процентов сверху. — Саня повторил без запинки.
— Беги.
Он схватил пакет и вылетел из клиники.
Я повернулся к смотровому столу.
Шипучка уже отошла от шока. Зверь лежал на боку, моргал, втягивал ноздрями воздух и потихоньку приходил в себя. Чешуя у неё на спине переливалась всеми оттенками болотного и медно-зелёного, как у лесного озера в августе. Молодая, чистая, блестящая. От молодой шерстки, как у котёнка, не осталось ни следа.
Ксюша стояла рядом со столом, сняла перчатки, и руки у неё чуть подрагивали от пережитого напряжения. Она смотрела на Шипучку с той смесью облегчения и нежности, какая бывает у человека, у которого только что отлегло.
И тут Шипучка пошевелилась.
Зверь подобрал передние лапы, приподнялся на пузо и подполз. Медленно, аккуратно, как будто его новая кожа ещё не привыкла к движению. Поближе к краю стола. К Ксюше.
Она осторожно протянула руку, положила её рядом со зверем, на расстоянии в несколько сантиметров. Чтобы он сам решил.
Шипучка ткнулась плоской хищной мордой в её предплечье. Потёрся о ткань халата раз, другой, третий. И замерла так, прижавшись щекой к её руке, словно домашний котёнок, которого взяли с улицы и принесли в тёплый дом.
Я машинально включил эмпатию.
Но не ожидал ничего конкретного. Думал, что услышу обычное послеоперационное «больно… устал… спать…», как у всех зверей, которые только что прошли через стресс. Я слышал такое сотни раз.
То, что пришло, было совсем не таким.
Чёткая, ясная, наполненная чем-то очень тёплым и очень глубоким мыслеформа, прошедшая через мою голову, как через приёмник:
«Хозяйка. Моя. Спасла. Хозяйка.»
Я замер.
Ксюша, не зная о моём внутреннем приёме, гладила Шипучке между ушей кончиком пальца. Зверь жмурился, и я видел, как ходит ходуном его горло. Мимик мурчал.
— Ой, — тихо сказала Ксюша. — Михаил Алексеевич. Она ко мне прижимается. Это нормально?
Я смотрел на эту сцену, и под рёбрами у меня поднималась тёплая волна.
Ксюша. Девушка, которая роняет мешки с кормом и опрокидывает швабры. Девушка, которой агрессивные хищники открывают доступ к своим Ядрам с первого касания, потому что в ней ноль страха и сто процентов чистого приятия. Девушка, которая ровно держит ретрактор над открытым ядром, когда у меня самого в висках стучит.
Ещё парочка таких эпизодов, и у моей ассистентки соберётся персональный зверинец из самых опасных хищников района.
— Михаил Алексеевич? — снова окликнула Ксюша.
Я отмер.
— Это, Ксюша, очень даже нормально. Это то, что у нас называется привязанностью.
— Чего? Какой?
— Глубокой, — я улыбнулся, чувствуя, что улыбка получается какая-то неприлично широкая для моего возраста. — Очень глубокой привязанностью. Поздравляю. Похоже, у тебя намечается фамильяр.
Глава 11
— Ч-что? В каком смысле фамильяр? — Ксюша всё ещё стояла, не убирая руку от мимика.
Шипучка подобрала под себя задние лапы, плотно прижалась плоской мордой к её предплечью, перенесла на ладонь часть веса. Чешуя блестела в свете смотровой лампы влажными бликами. Зверь жмурился. Изобретённый горловой звук, который мимики физиологически не должны издавать, шёл ровными низкими волнами и резонировал у Ксюши в локте.