Я стоял сбоку и контролировал по эмпатии. Горячая, звенящая, волна тревоги, исходившая от фенека, когда Панкратыч вошёл начала спадать. Запах мяса, низкая поза, мягкий голос, эти три сигнала, три ключа к территориальному замку.
Булочка спрыгнула с руки Валентины на прилавок. Потом на табурет. Потом на пол. Маленькая, перламутровая, с огромными ушами и хвостом, закрученным вопросительным знаком. Подошла к руке Панкратыча. Осторожно обнюхала кончики пальцев.
Панкратыч не дышал. Я видел, как по его виску скатилась медленная, крупная капля пота. Булочка ткнулась носом в сосиску. Лизнула. Повернула голову набок. Правое ухо вниз, левое вверх, жест оценки. Потом открыла пасть и аккуратно, двумя передними зубами, взяла кусочек с ладони.
Съела. Облизнулась. Снизу вверх посмотрела на Панкратыча.
И тихо, на грани слышимости, муркнула.
Панкратыч поднял глаза. Медленно, боясь спугнуть. На его потном, измученном лице проступила улыбка. Неуклюжая, стыдливая улыбка мужчины, только что совершившего подвиг.
— Пронесло? — спросил он шёпотом.
— Пронесло, — подтвердил я. — Первый контакт установлен. Теперь каждый раз, когда заходите в пекарню встаете на корточки, сосиска, и «у-тю-тю». Неделю, максимум две. После этого Булочка запомнит вас как безопасного, и можно будет перейти на нормальный формат. Но пока только так.
— Неделю⁈ — Панкратыч попытался встать и крякнул — колени затекли.
— Неделю, Семён Панкратыч. Зато потом чай с ватрушками будет в полной безопасности. Без прокушенных штанин.
Валентина Степановна прижимая ладони к щекам стояла за прилавком. Глаза у неё блестели. На меня она смотрела с благодарностью, на Панкратыча с чем-то таким, от чего мне захотелось выйти из пекарни и оставить их наедине.
— Сёмочка, — произнесла она тихо, — спасибо, что стараетесь.
Панкратыч, уже поднявшийся на ноги и потиравший колени, застыл. Вздрогнул. Посмотрел на Валентину Степановну и весь арсенал суровости, с которым он вошёл в пекарню, рассыпался в мелкую пыль.
— Да ладно, — буркнул он. — Чего там… Крыса ушастая, подумаешь…
Булочка у его ног муркнула ещё раз и ткнулась носом в штанину. В ту самую, прокушенную. Панкратыч дёрнулся, но не отступил.
Саня за моей спиной повернулся к стене и беззвучно затрясся. Ксюша прижала ладонь к губам и издала тихий звук, средний между всхлипом и смешком.
Я выдохнул. Работа сделана.
Из пекарни мы вышли втроем. Панкратыч остался с Валентиной Степановной «допить чай», и выражение его лица, когда он садился за столик (осторожно, боком, косясь на Булочку, свернувшуюся на коленях хозяйки), стоило всех восьмидесяти тысяч, уплаченных за фенека.
— Михаил Алексеевич, это было… я даже не знаю, как сказать… — начала Ксюша.
— Профессиональная работа, — подсказал я.
— Я хотела сказать «самое милое, что я видела в жизни», но ваш вариант тоже подходит.
Саня шёл чуть позади и наконец позволил себе то, что сдерживал последние десять минут. Смех вырвался из него. Долгий, задушенный, от которого он согнулся пополам и упёрся ладонями в колени.
— «У-тю-тю»! — простонал он. — «У-тю-тю», Мих! Панкратыч! На корточках! Перед крысой! Я чуть не умер, клянусь, я чуть не умер прямо там, у прилавка!