Шаг третий: имплантация. Я взял этот образ — одинокую скрипку в пустом зале — и наложил его на восприятие Каэля через Dementation. Не как звук — как ощущение звука. Как воспоминание. Как что-то, что он «вспомнил» прямо сейчас.
— О, — сказал Каэль.
Его глаза расширились. Аура дрогнула — минорная тональность сменилась мажорной, потом — диссонансом, потом — снова гармонией. Он слышал скрипку. Но он знал, что это — не его собственная мысль.
— Это… это не моя музыка, — прошептал он.
— Нет? — спросил я, не выходя из транса.
— Она — моя. — Он нахмурился. — Мелодия — моя. Я узнаю её. Я слышал её когда-то. Очень давно. Но ты её играешь. Не я. Как… фальшивая нота. Но — красивая. Как будто я вспомнил то, чего не было. — Он посмотрел на меня, и в его глазах читалось что-то новое. Не страх. Восхищение. — Ты создал воспоминание. Которого у меня не было. И теперь оно — есть. Это… удивительно.
— Получилось? — спросил я Силаса.
Тот наблюдал за нами из своего кресла — его аура была спокойной, но серебристая нить удовлетворения пульсировала глубоко под слоями контроля.
— Частично, — сказал он. — Ты нашёл образ. Ты доставил его. Каэль воспринял его — скрипка в пустом зале. Но он осознал внешнее вмешательство. Для настоящего Mirror of Madness нужно, чтобы цель не заметила подмены. Она должна думать, что образ пришёл изнутри. Что это её собственная память, её собственный страх, её собственное желание. Пока ты не достигнешь этого — Дисциплина не работает на полную.
— Как этого достичь?
— Практика, — ответил Силас. — Много практики. Ты должен научиться не просто извлекать образ, но и маскировать своё присутствие в процессе. Чтобы подсознание жертвы приняло имплантацию как «свою» мысль.
* * *
Три ночи я тренировал Mirror of Madness.
Первую ночь — на Каэле. Его музыкальное сознание было идеальной тренировочной средой: каждое моё вмешательство звучало для него как «фальшивая нота», и он мог точно описать, что я сделал не так. «Слишком резкое вступление — как будто инструмент уронили.» «Слишком долгая пауза перед имплантацией — я успел заметить пустоту.» «Вот сейчас — почти. Но образ был недостаточно ярким. Он померк через секунду.»
Вторую ночь — на гулях. Их сознание было грубее, чем у Каэля, но именно это делало их хорошими тестовыми субъектами. Если гуль не замечал подмены — обычный человек не заметил бы и подавно. Я показывал им образы из их собственных страхов: одному — лицо хозяина в гневе (он вздрогнул, но не понял, почему), другому — воспоминание о потерянном доме (он заплакал, не осознавая причины), третьему — чувство голода, который невозможно утолить (он схватился за горло и попросил воды).
Третью ночь — на животных. Лиса, которой я показал образ волка, убежала, сломя голову, — хотя никакого волка не было. Олень, которому я показал образ самки, пошёл на запах, которого не существовало. Сова — та самая, что жила в Роще, — замерла на ветке и смотрела в пустоту широко раскрытыми глазами: я показал ей рассвет, которого не могло быть в полночь.
К концу третьей ночи у меня получался каждый пятый раз. Пять попыток — одна успешная имплантация, которую цель не замечала. Плохо. Недостаточно для боевого применения. Но достаточно, чтобы в критический момент оглушить врага на несколько секунд — или, что важнее, показать союзнику то, что нужно показать.