Глава 1. Возрождение
Я помню, как умер.
Это не та фраза, которую часто услышишь за завтраком. Но когда тебе тысяча двадцать четыре года, а за плечами — шесть книг мемуаров и одна незаконченная партия в Civilization II из прошлой жизни, приходится начинать с самого начала.
Смерть, если вам интересно, совсем не похожа на то, что обещают фильмы. Никакого тоннеля с белым светом. Никакой родни, выстроившейся в очередь, чтобы попенять на несделанные дела. Никакого «вся жизнь промелькнула перед глазами». Хотя — нет. Кое-что промелькнуло. Последняя мысль, чёткая, как сообщение об ошибке kernel panic:«Я не дочитал V5.»
А потом — тьма. Не та тьма, в которую мы все погружаемся каждую ночь, закрывая глаза. Абсолютная. Та, в которой исчезает само понятие «я». Та, в которой нет времени, чтобы считать секунды, и нет «себя», чтобы считать. Если бы у этой тьмы был цвет — а цвета не было — он был бы цвета «ничего».
А потом меня шлёпнули по заднице.
Грубо, мокро, возмутительно. Моя первая мысль в новом мире была не «где я» и не «какого чёрта». Она была:«Серьёзно? Меня только что шлёпнула повитуха десятого века? Ладно. Принято.»
Но я не мог это сказать, потому что у меня были лёгкие размером с грецкий орех и голосовые связки, способные издавать только ультразвук. Поэтому я закричал. И, надо признать, это был хороший крик. От души. Девятнадцать лет спустя, когда клыки Силаса вошли в мою шею во время Становления, я кричал почти так же громко. Почти.
* * *
Первые несколько месяцев были… унизительными.
Представьте: вы — взрослый человек. У вас было образование. У вас была работа. Вы платили налоги и понимали, как работает прогрессивное налогообложение. Вы могли поддержать беседу о квантовой запутанности. И вдруг вы — беспомощный кусок плоти, который не может держать голову и вынужден полагаться на женщину с уровнем гигиены «я помыла руки в прошлый четверг, дождь был».
Моя новая мать — я назвал её про себя Ма, потому что её настоящее имя было чем-то вроде Эльфриды или Эдиты, а местный диалект звучал так, будто люди пытаются говорить с набитым камнями ртом — Ма была женщиной крепкой. Руки как лопаты. Запах — смесь дыма, пота и кислого молока. Лицо, на котором время и тяжёлая работа вырезали карту дорог, ведущих в никуда.
Она любила меня. Я это чувствовал. Несмотря на всё — или, может, как раз поэтому. Она не знала, что её ребёнок — сбой системы перерождения, человек из мира, где слово «бактерия» имеет смысл. Она просто знала, что я — её сын. И этого было достаточно.
Но боже, как же я страдал.
Меня кормили грудью, и я не мог не думать о том, сколько микробов передаётся с каждым глотком. Меня пеленали в тряпки, которые стирали — стирали! — раз в неделю, и то если погода позволяла. Вода для стирки была из того же ручья, куда сосед сливал отходы, а выше по течению кто-то мыл овец. Я, взрослый человек с дипломом, лежал в собственных испражнениях и думал о том, что антибиотики изобретут только через девятьсот с лишним лет.
Иногда я плакал. Ма думала, что я голоден или у меня колики. На самом деле я плакал о пенициллине.