— Кто? — спросил молодой, когда я подошёл. — Откуда? Зачем?
Три вопроса. Простых, понятных, отработанных поколениями привратников.
— Артур, — сказал я. — Из Нигде. Ищу работу в монастыре.
— Из нигде? — он нахмурился. — Это где?
Я вздохнул. Название моей родной деревни — в оригинале «Новег» или что-то вроде того — было настолько невзрачным, что я давно переводил его для себя именно так. Нигде. Но объяснять это стражнику не имело смысла.
— Деревня на северо-западе. Три дня пешком через лес.
— А-а, — он потерял интерес. — Монастырь открыт. Скажешь брату-привратнику — брату Мартину. Работу дадут, если руки не из задницы.
Я прошёл через ворота.
Город — назовём его так из вежливости — открылся мне не панорамой, а лабиринтом. Улицы не были спланированы; они были протоптаны. Люди ходили там, где удобно, а дома строились там, где осталось место. Результатом была геометрия, которую я бы назвал «пьяный органицизм» — кривые проулки, внезапные тупики, площади неправильной формы. Канализации не было. Вместо неё — канавы вдоль домов, по которым текло нечто, что я старался не идентифицировать.
Но люди жили. Торговали. Смеялись. Ругались. Женщина продавала яйца с лотка; мужчина тащил связку кур; ребёнок бежал с корзиной, полной то ли репы, то ли чего-то похожего на репу. Кузнец бил молотом по наковальне — звон разносился на пол-улицы. Из таверны пахло элем и жареным мясом.
Жизнь. Грязная, шумная, дурно пахнущая — но жизнь.
Не знаю, чего я ожидал. Может быть — самую малость, в самой глубине души, — что в городе магия проявит себя? Что здесь, среди множества людей, я наконец замечу след сверхъестественного? Что башня монастыря засветится рунами, или из теней выскользнет фигура в плаще?
Ничего. Обычный средневековый город. Обычные люди. Обычная грязь.
Современник во мне вздохнул с облегчением. Метагеймер — промолчал. Ему было нечего проверять.
* * *
Монастырь Святого Колумбы стоял на холме — единственном холме в округе. Каменная громада, вросшая в землю, как старый зуб в челюсть. Толстые стены, узкие окна, тяжёлые дубовые ворота. Архитектура, говорившая: «мы строили это не для красоты, а чтобы пересидеть осаду, голод и чуму».
Брат-привратник — тот самый Мартин — оказался круглолицым мужчиной лет сорока, с тонзурой, которая на его макушке смотрелась как проплешина на колене. Он выслушал меня, кивнул и повёл внутрь, попутно расспрашивая — негромко, спокойно, без того подозрения, которое я привык видеть в глазах односельчан.
— Пишешь? — спросил он.
— Да.
— Латынь?
— Да.
Он остановился и посмотрел на меня. Впервые — с интересом.
— Сейчас проверим.
Мы пришли в скрипторий — длинную комнату с высокими окнами, выходящими во внутренний двор. Вдоль стен стояли конторки — наклонные столы для письма, — а на полках лежали книги. Настоящие книги. В кожаных переплётах, с металлическими застёжками, толстые и пахнущие пергаментом и временем. Я невольно замедлил шаг.
Книги. Мои первые книги за восемнадцать лет.
На бересте много не напишешь. А здесь — Псалтырь, Евангелие, жития святых, какие-то хозяйственные книги… Я провёл пальцем по корешку. Шершавая кожа. Холодная. Настоящая.