Весь обряд. Два часа.
Я пытался не смотреть в ответ. Пытался сосредоточиться на словах: «Asperges me, Domine, hyssopo et mundabor…» Окропи меня, Господи, иссопом, и буду чист. Но его взгляд пробивал любую концентрацию.
Это было физическое ощущение. Давление на затылок. Холодок вдоль позвоночника. Как будто кто-то трогал меня — но не рукой, а чем-то другим. Чем-то, у чего не было названия в моём прежнем словаре.
Современник попытался рационализировать: «Паранойя. Социальная тревожность. Ты в толпе, ты чужак, ты боишься, что тебя разоблачат. Естественно, ты придумываешь наблюдателя. Это защитный механизм психики.»
Но Метагеймер — впервые за долгое время — сказал коротко:
«Нет. Он смотрит. Не выдумка. Факт.»
Я стиснул зубы. Два часа. Я выдержал два часа этого взгляда. Когда обряд закончился и монахи начали расходиться, я вышел из церкви первым — почти бегом.
Мне нужен был воздух.
* * *
Во дворе было пусто. Все ушли в трапезную — после долгой службы полагался праздничный обед, пост отменялся. Но я не мог есть. Аппетит пропал ещё утром.
Я стоял у колодца и смотрел в чёрную воду.
— Хороший у тебя почерк.
Я вздрогнул и обернулся.
Он стоял в трёх шагах от меня — Незнакомец. Как он подошёл? Я не слышал шагов. Во дворе было тихо, и гравий под ногами должен был хрустеть. Но он стоял уже здесь — просто стоял, будто всегда здесь был.
— Вы… что-то сказали? — мой голос прозвучал глухо.
— Почерк. У тебя хороший почерк. — Его голос был тихим, вкрадчивым, почти ласковым. Без угрозы. Но почему-то от него холодело внутри. — Я видел твою работу в скриптории. Ты пишешь не как писец.
— А как?
— Как человек, которыйдумает , когда пишет. Большинство писцов просто перерисовывают буквы. Копируют форму, не вникая в смысл. А ты… — Он сделал паузу, и его светлые глаза блеснули. — Ты вкладываешь понимание в каждую строчку.
Я молчал. Что тут ответишь? «Спасибо, я просто читаю то, что переписываю»? Слишком банально. «Я не такой, как они»? Слишком честно.
— Тебя не утомляет это место? — продолжил он. — Молитвы, тишина, запах воска, колокол каждые три часа. Ты — не монах. Что ты здесь делаешь?
— Работаю, — сказал я.
— Работаешь. — Он кивнул, как будто получил подтверждение давней гипотезе. — А что ты ищешь на самом деле?
Я открыл рот — и закрыл. Хотел сказать «ничего», но понял, что это не пройдёт. Этот человек — он чувствовал ложь. Я не знаю откуда, но я знал это так же точно, как знал, что вода в колодце холодная.
— Ответы, — сказал я.
— На какие вопросы?
— На все.
Он рассмеялся. Тихо, коротко — не насмешка, а скорее узнавание. «Я тоже так отвечал когда-то», — говорил его смех.
— Хороший ответ, — сказал он. — Ты мне нравишься, мальчик.
— Как вас зовут? — спросил я.
— Силас. — Он чуть наклонил голову. — Просто Силас. А тебя — Артур, я знаю. Я видел твоё имя в реестрах.
— Вы с отцом-инспектором?
— Я — сам по себе, — он снова улыбнулся. — Пока.
Он развернулся и пошёл — через двор, в сторону гостевого корпуса. Я смотрел ему вслед и вдруг понял: его шаги по-прежнему не издают звука. Гравий молчит. И тени вдоль стен, кажется, тянутся за ним.