* * *
Деревня называлась… ну, у неё наверняка было название. Но местные называли её просто «здесь». Или «наша». Или «та, что у реки». Я для себя назвал её Нигде.
Нигде располагалась там, где через несколько веков кто-то построит город, но пока это было два десятка домов, вкопанных в землю так, будто они стыдились собственного существования. Крыши из соломы. Стены из грубо отёсанных брёвен, между которыми гулял ветер. Пол — утоптанная земля, которую иногда присыпали соломой для создания иллюзии чистоты.
Огонь горел в центре дома. Дым уходил в дыру в крыше — когда ветер был попутным. Когда ветер был встречным, дым оставался с нами. Мои лёгкие привыкли к дыму раньше, чем я привык к людям.
Людей в Нигде было около сотни. Крестьяне. Может, один-два человека, умевших читать, хотя книг здесь не было. Вместо книг были иконы, грубо намалёванные на досках, и священник, который раз в месяц приезжал из соседней — «большой» — деревни и рассказывал нам о том, как мы все умрём в грехе.
Я слушал его с интересом. Не из религиозного рвения, а потому что его латынь была единственным интеллектуальным стимулом в радиусе пятидесяти километров. Плохая латынь, кстати. Очень плохая. Я не знал латыни — я был программистом, не лингвистом — но даже я понимал, что его склонения — катастрофа.
Когда мне было около трёх, я начал ходить и говорить. Это было облегчением и проклятием одновременно. Облегчением — потому что теперь я мог хотя бы минимально контролировать свою жизнь. Проклятием — потому что я не мог говоритьни с кем .
Нет, я говорил. Но о чём? О погоде? О том, что овца опять сбежала? О том, что кузнец перебрал браги и упал в ручей?
Я попытался однажды объяснить своему старшему брату — мальчику лет семи, чьё имя я даже не запомнил, пусть будет Старший — концепцию нуля. Он смотрел на меня так, будто я предлагал ему съесть лягушку. Концепция «ничего» как числа была для его мозга тем же, чем был для моего — запах общественного туалета в этом веке: невыносимой.
— Ноль — это как… пусто. — Я показал пустую ладонь. — Видишь? Ничего.
— Там рука, — сказал он.
— Рука — это рука. Но на руке ничего нет.
— Рука есть.
Я сдался. Через девятьсот лет кто-то другой объяснит ему концепцию нуля. Или его потомкам. Я — пас.
* * *
К пяти годам я перестал надеяться, что это исекай.
Я знаю, знаю — звучит глупо. Но поймите: я умер и переродился. Это буквально жанр. Если бы я попал в средневековый мир с магией, гильдиями авантюристов и красивыми эльфийками, это был бы стандартный, шаблонный исекай, и я бы написал гневный пост на форуме о том, как авторы обленились.
Но здесь не было магии.
Я проверял. О, как я проверял. В пять лет я таскался за местной травницей — старухой с бородавкой на носу, которая была настолько карикатурной ведьмой, что я был уверен: ну вот же, это NPC, который даст мне первый квест. Я смотрел, как она смешивает травы. Я ждал, что зелье засветится. Я ждал спецэффектов.
Зелье не светилось. Оно пахло болотом и на вкус, как она уверяла, помогало от кашля. Возможно, даже помогало. Но не потому, что было магическим — а потому, что мята и мёд объективно успокаивают горло. Эффект плацебо, подкреплённый фитотерапией. Никакой маны, никакой чакры, никакой культивации.