Но прогресс был. Медленный — но заметный.
Фильтры Сети становились плотнее. Я больше не слышал все голоса одновременно — теперь я мог выбирать: этот сектор, эта дистанция, этот тон. Сеть из какофонии превращалась в сложный, но читаемый ландшафт. Голос Силаса — глубокий гул, уходящий корнями в столетия. Голос Морбид — резкое, ритмичное бормотание, как метроном, отсчитывающий чей-то приговор. Голоса рядовых Малкавиан — пёстрая мозаика страхов, одержимостей и прозрений.
И в этом ландшафте всё отчётливее проступала одна фигура.
Каэль.
* * *
После той первой встречи в Скриптории он появлялся не каждую ночь — но часто.
Я замечал его в самых неожиданных местах. За деревьями в лесу, когда тренировал Auspex, — тёмный силуэт, неподвижный, как изваяние. В тени колонны в Пустом Чертоге, когда я проходил мимо после собрания, — он стоял и молча смотрел, не приближаясь, но и не прячась. На крыше Скриптория однажды — я вышел подышать по привычке и увидел его: он сидел на коньке, свесив ноги, и смотрел на луну. Как он туда забирался — я не понимал. Obfuscate? Ловкость? Или просто нежелание следовать законам физики, свойственное всем Малкавиан?
Он был вездесущ — и в то же время неуловим. После первого разговора в Скриптории он больше не подходил вплотную. Никаких разговоров наедине. Словно его любопытство к новому фледжлингу было удовлетворено — и теперь он наблюдал с безопасного расстояния, ожидая чего-то ещё.
А потом появилась записка. «Ты шумишь. Слышно за километр. Учись быть тихим.» Те же слова, что в первую встречу, — но теперь написанные на пергаменте, как вердикт после моего провала. Он не просто смотрел — он анализировал. Оценивал. Ждал.
Я не пытался его выследить. После случая с Морбид, когда Каэль предупредил меня о ловушке и спорил с Силасом, я понял: он сам решит, когда приблизиться. Давить на него было бессмысленно — он уходил, как вода уходит сквозь пальцы. Оставалось только ждать. И работать.
И каждое его появление сопровождалось одним и тем же ощущением: лёгкая вибрация в Сети, как отзвук далёкой струны. Не мысль, не слово — чистая музыка присутствия. Я уже знал, что это его уникальное «звучание» — то, как Сеть отражает его сознание. И это звучание с каждой ночью становилось чуть ближе. Не физически — перцептивно. Как будто он постепенно настраивал свой приёмник на мою частоту.
На семнадцатую ночь я тренировался в Роще Плачущих Ив.
Это место Силас использовал для продвинутых занятий по Auspex. Тишина здесь была особенной: не мёртвой, не пустой, а живой и глубокой, как вода в старом колодце. Ветви ив свисали до земли длинными зеленоватыми прядями, создавая естественный шатёр, внутри которого воздух был влажным и прохладным — на несколько градусов холоднее, чем снаружи. Пахло тиной, мокрой корой и чем-то сладким — может быть, ночными цветами, а может быть, разложением.
Я сидел на толстом корне, скрестив ноги, и тренировался читать ауры. Мыши — тускло-коричневые, как сухая листва. Сова на ветке — жёлто-зелёная, цвета охотничьего азарта. Лиса в подлеске — оранжевая с красными прожилками, голодная и осторожная одновременно. Ауры животных читались проще — в них не было той многослойной путаницы эмоций, которую излучали люди. И вампиры.