Прошла минута. Может быть, две.
А потом он сделал единственное, что казалось правильным. Он отступил на шаг.
Медленно, очень медленно, как отступают от раненого зверя. Не поворачиваясь спиной, не делая резких движений. Его лицо было бледным, насколько могло быть бледным лицо орка. Губы сжаты в тонкую линию. Золотые глаза, обычно горящие огнём, потухли.
Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Не хлопнул. Не лязгнул засовом с вызовом. Просто закрыл мягко, почти беззвучно.
И только в коридоре, когда стражники вытянулись перед ним, он дал волю чувствам.
Кулак врезался в каменную стену. Раз. Другой. Третий. Костяшки хрустнули, кожа лопнула, кровь брызнула на серый камень. Стражники отшатнулись. Кто-то охнул. Гор'тах не замечал их. Он бил стену, и каждый удар был немым вопросом, на который у него не было ответа.
Почему? Почему она так боялась? Почему он не заметил этого раньше? Почему он думал, что цветы и книги могут заменить свободу? Почему он вообще решил, что имеет право держать её здесь?
Стена крошилась под его кулаками. Каменная крошка смешивалась с кровью. Руки горели, но эта боль была ничем по сравнению с той, что разрывала грудь.
Он остановился, только когда понял, что пальцы больше не слушаются. Прислонился лбом к холодной стене, которую только что крушил, и закрыл глаза.
— Повелитель… — неуверенно начал один из стражников.
— Уйди, — прошептал Гор'тах. И потом, громче, с рычанием: — Уйдите все!
Шаги стихли. Он остался один в тёмном коридоре, с разбитыми руками и грудой камней под ногами.
Она забилась в угол. Как зверёк. Как пойманная птица, которая бьётся о прутья клетки. Она боялась его настолько, что забыла о своей гордости, о своём молчании, о своей маске. Всё, что он принимал за презрение, было страхом. Всё, что он считал вызовом, было попыткой сохранить себя.
А он, слепой дурак, думал, что завоёвывает её. Что его подарки, его книги, его цветы что-то меняют. Что она начала ему доверять.
Смех. Она рассмеялась. И он решил, что лёд тронулся.
А сегодня она забилась в угол.
Гор'тах поднял разбитую руку и посмотрел на неё, на содранную кожу, на кровь, на выступившую кость. Боли почти не чувствовал. Только пустоту. Огромную, холодную, всепоглощающую пустоту.
Что он делал не так?
Он не знал.
Он умел ломать. Умел убивать. Умел подчинять. Но он не умел… Не пугать. Не умел быть тем, кому доверяют. Не умел быть кем-то, кроме чудовища.
«Ты чудовище», — говорил ему отец. И он был прав.
— Повелитель, — раздался тихий голос за спиной.
Гор'тах обернулся. В полумраке стоял Грун. Как всегда, неслышно появившийся из ниоткуда. Его старые глаза смотрели на короля без страха, без упрёка, только с печалью.
— Ты снова бил стену, — сказал шаман.
— Уйди, Грун.
— Не уйду. Ты мой король, но я помню тебя вот таким, — он поднял ладонь на уровень колена — И имею право говорить, когда ты делаешь глупости. Что случилось?
Гор'тах молчал, глядя на свои руки.
— Она забилась в угол, — произнёс он наконец. Слова давались тяжело, как будто каждое из них было острым камнем, который нужно было вытолкнуть из горла — Я вошёл без стука. Она рисовала на полу. Звёзды. И когда увидела меня, то забилась в угол. Дрожала. Смотрела как на убийцу.