Он проигрывал войну против голода одной-единственной пленницы.
— Она не ест, — сказал Грун, и в его голосе не было ни упрёка, ни злорадства, только сухая констатация факта — Гарра докладывает каждое утро. Корзины стоят нетронутые. Вода в кувшине не убывает. Она пьёт, возможно, но крохи. Ещё неделя и начнутся необратимые изменения.
Они стояли в малом зале совета, тесной комнате без окон, где Гор'тах предпочитал обсуждать дела, не требовавшие присутствия всего клана. На столе громоздились карты, свитки и пустые кубки. Воздух был спёртым, тяжёлым, пропитанным запахом металла и пота.
Король мерил комнату шагами от стены к стене, как загнанный в клетку зверь. Его собственная клетка была куда больше, чем у нимфы, но отчего-то сейчас он чувствовал себя запертым не меньше.
— Я приносил ей цветы, — проговорил он, не столько обращаясь к шаману, сколько размышляя вслух — Редкие. Такие, что растут только в ущельях. Она съела один, в первый день. Я думал, это поможет.
— Помогло, — кивнул Грун — Один раз.
— Потом были коренья. Гарра нашла всё, что было в свитках. Лунный корень, звёздчатка, сон-трава. Ты говорил, что нимфы питаются таким!
— Питаются. Когда хотят жить. — шаман помолчал, оглаживая амулеты на груди — Проблема не в еде, мой король. Проблема в том, что она не хочет жить здесь. Она не принимает твою пищу, потому что не принимает твой мир. Это не голодовка тела. Это голодовка духа.
Гор'тах остановился и с силой опустил кулак на стол. Кубки подпрыгнули, один покатился и упал на пол, расплескав остатки вина.
— Тогда что мне делать?! — прорычал он — Связать её и вливать воду силой? Заставить есть через трубку, как больных зверей? Приставить к ней охрану, которая будет разжимать ей челюсти?
— Ты можешь, — спокойно ответил Грун — Ты король. Ты можешь всё. Но тогда она возненавидит тебя окончательно, если уже не возненавидела. И ты никогда не услышишь её пения. Никогда.
Эти слова ударили больнее, чем Гор'тах ожидал.
Он тяжело опустился в кресло, как опускаются после долгого боя. Провёл ладонью по лицу, чувствуя под пальцами старые шрамы, которые были картой прожитых лет и выигранных войн. Все его победы, все завоёванные земли, все поверженные враги. И всё это меркло перед одной хрупкой девой, которая упрямо отказывалась есть.
— Я думал, что знаю, как обращаться с пленниками, — сказал он глухо — Сломить волю. Показать силу. Заставить бояться, а потом, когда страх укоренится, дать надежду. Маленькую, дозированную. Так ломают диких лошадей. Так ломают вражеских генералов. Так ломали меня самого когда-то.
— Нимфа не лошадь и не генерал.
— Я уже понял!
Он замолчал, уставившись на карту, расстеленную на столе. Горы. Перевалы. Границы. Весь его мир, такой понятный и контролируемый. И где-то в восточной башне этого мира сидело существо, которое не подчинялось ни одной из известных ему логик.
— Я не хочу, чтобы она умерла, — произнёс он наконец. Слова давались тяжело, словно каждое из них было камнем, который нужно было вытолкнуть из груди — Дело не только в песне. Уже не в песне. Я просто не хочу, чтобы она умерла. Не знаю почему.