— Ладно, малыш, дай мне подумать над этим хоть пару часиков, — отхохотавшись говорит мама. — А то слишком много сегодня на меня свалилось, слишком много ответственных решений нужно принять. Давай хоть дом до конца обойдём.
На этом мама машет мне рукой, и мы идём. Покидаем магазинчик камней, проходим всю библиотеку и выходим в коридор, прямо к винтовой лестнице. Широкая, из тёмного дерева, с массивными перилами и резными лакированными балясинами, она плавно уходит вверх. Ступая по этим потёртым от времени ступеням, я представляю, как важно спускались и поднимались по ней прошлые обитатели дома: бабушка с дедушкой, и их родители, и родители их родителей. Все они наверняка были знамениты и уважаемы, поэтому ходили чинно даже по собственному дому. И только один человек слетал с этой лестницы кувырком, а наверх забегал вместе с «лошадкой», то есть с вешалкой.
Я очень живо представляю эту картину. Прямо-таки вижу красноволосую девчонку, птицей летящую вниз по ступеням, и даму в бордовом костюме с тёмными волосами, забранными в тугой узел. Дама что-то кричит девчонке, что-то про шляпу, которую нужно обязательно надеть, но девчонка проносится мимо, громко хлопает входной дверью, а шляпа так и остаётся висеть на вешалке, прикрывать следы преступления. Что в это время делал дедушка? Где он в этой картине? Почему-то мама никогда не рассказывала о нём. Она и о бабушке рассказывала очень мало, а о дедушке совсем ничего, будто бы его и не было вовсе.
С этими внезапными мыслями я поднимаюсь на второй этаж и на последней ступеньке замираю, оглядываясь.
Коридор здесь такой же синий, как и на первом этаже, с такими же деревянными панелями и светильниками из матового стекла по стенам, только не такой длинный, а квадратный с пятью дверями: две по правую руку, две по левую, и одна прямо впереди.
— Тут везде спальни и комнаты для гостей, ну и ванная, конечно, — говорит мама. — Строил дом ещё мой прадед, а у него большая семья была, вот столько комнат и понаделал. А мы с матерью только вдвоём жили, половина спален пустовала. Она называла их «комнаты для гостей», только гостей у нас тоже отродясь не было. Пойдём, покажу, в какой я жила.
Мама тянет меня к ближайшей двери по левую руку и, распахнув её, замирает на пороге.
— Ой! — удивлённо восклицает она, проходя дальше. — Что-то тут всё поменялось неожиданно. Раньше она была ванильно-розовая, а теперь, внезапно, голубая!
Первое, что я замечаю, зайдя в комнату, это свет. Он золотым каскадом льётся из широкого окна, обрамлённого тонким белым кружевом тюля и драпировками нежно-голубых штор, он ложится светлыми пятнами на голубое шёлковое покрывало кровати и мягкие подушки, танцует яркими бликами по белой полировке письменного стола и серебряным ручкам трюмо, сияет искрами на поверхности большого зеркала, на его ажурной раме, на хрустальных капельках люстры. Свет разливается по комнате, превращая её в волшебную обитель сказочной принцессы или даже феи, но никак не простой девчонки. Я не могу представить, что в этой удивительной комнате может жить живой человек.