— Ну, как тебе клан Ветра? — спросила она, укладывая гребень на столик.
— Они… другие, — ответила Юи, обдумывая вопрос. — Совсем не такие, как клан Воды. Там всё дышало холодом, даже когда тебе улыбались. А здесь — тепло. Настоящее.
— Я заметила, — Хару усмехнулась. — Ты сегодня смеялась так, как я не слышала ни разу. Даже когда господин Асука рядом, ты так не смеёшься.
— С ним я… по-другому счастлива, — тихо сказала Юи, и щёки её чуть порозовели.
Хару понимающе кивнула и подала ей ночное кимоно — мягкое, хлопковое, с вышитыми по вороту крошечными пионами.
— Я пойду спать вниз, — сказала она, поправляя подушку. — Мне выделили комнату для прислуги на первом этаже. Вернусь утром, помогу собраться. Если что-то понадобится — зови.
— Спасибо, Хару. Спокойной ночи.
Хару вышла, притворив за собой дверь. В комнате стало тихо.
Юи легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. Но сон не шёл. Перед внутренним взором проплывали картины прошедшего дня: улыбка Акико, серьёзные глаза Митико, звонкий смех Юки. Слова Рэкки: «Ты сегодня много смеялась. Мне это нравится». Его пальцы, на мгновение задержавшиеся на её ладони. Его взгляд, полный того самого золотого света, который, кажется, теперь всегда был в нём, когда он смотрел на неё.
Она лежала в темноте и думала о том, что он — совсем рядом. За тонкой перегородкой сёдзи. Только протянуть руку, только отодвинуть лёгкую бумажную створку.
Она села на постели. Сердце колотилось. Она посидела так минуту, другую, прижимая ладонь к груди, где так громко и так настойчиво билось сердце. Потом встала. Босиком, в одном ночном кимоно, она подошла к перегородке и тихо, едва слышно, постучала.
— Рэкка?
Тишина. Потом шорох одеяла и его голос — низкий, чуть встревоженный:
— Юи? Что-то случилось?
— Нет. Ничего. Просто… — она запнулась. — Можно я войду?
Пауза. Затем:
— Да. Конечно.
Она отодвинула сёдзи. Он сидел на постели в расстёгнутом ночном кимоно, с распущенными волосами, что свободно падали на плечи, и в тусклом свете лампы его кожа казалась золотистой, как нагретый солнцем мрамор. Юи замерла на пороге, потому что никогда не видела его таким — без доспехов из хаори и церемонных одежд, без стены, которую он так долго возводил между собой и миром. Только он. Только его тело — живое, сильное, настоящее.
Ткань кимоно соскользнула с одного плеча, открывая ключицу и верхнюю часть груди, где угадывались очертания мышц. Он не был худым — годы тренировок с мечом вылепили его торс, как скульптор высекает статую из камня: широкие плечи плавно переходили в сильную шею, грудь была ровной и твёрдой, и под смуглой кожей угадывался рельеф, который не бросался в глаза, но говорил о скрытой, дремлющей мощи. Линия живота уходила вниз, под пояс, а там, где кимоно распахнулось чуть шире, виднелся тонкий след старого шрама — память о какой-то давней схватке.
Юи сглотнула. Внизу живота вдруг потяжелело — не резко, не грубо, а мягко, словно кто-то налил туда тёплого мёда. Сладкое, тягучее напряжение медленно растекалось по телу, поднималось к груди, заставляло сердце биться чаще, а дыхание — сбиваться. Она вдруг остро, до дрожи в кончиках пальцев, захотела коснуться его. Провести ладонью по этому плечу, по этой груди, почувствовать тепло его кожи под своими пальцами.