Юи смотрела на брошь и чувствовала, как внутри поднимается тёплая волна. Он помнил. Помнил, что пион — символ Ивасаки. Помнил, что она любит эти цветы.
— Это слишком дорого, — прошептала она.
— Это не дороже того, что ты сделала для меня, — ответил он. — Позволишь?
Она кивнула. Он взял брошь и осторожно приколол её к вороту её кимоно — туда, где ткань отгибалась мягкой складкой. Его пальцы задержались на мгновение дольше, чем нужно.
— Идёт, — сказал он. — Очень идёт.
После ювелирной лавки они пошли дальше — просто гулять, без цели. Рэкка купил у уличного торговца две порции данго — рисовых шариков на палочке, политых сладким соевым соусом, что блестел на солнце, как тёмный мёд. Данго были мягкими, чуть тягучими, и Юи, откусив первый шарик, невольно зажмурилась от удовольствия. Потом они съели по пирожку с мясом — горячих, хрустящих, только что из масла, — и запили их травяным чаем из глиняных кружек, что продавал старик с тележкой.
Они смеялись. Оказывается, Рэкка умел смеяться — не сдержанно, не скупо, а по-настоящему, когда какая-то мелочь его по-настоящему забавляла. Юи поймала себя на том, что любуется им — его улыбкой, такой редкой и оттого ещё более драгоценной, его голосом, что становился мягче, когда он обращался к ней, его руками, что без страха касались монет, чашек с чаем, её пальцев. Весь день был каким-то лёгким, словно они и правда могли быть просто мужчиной и женщиной, гуляющими по рынку, а не невестой и женихом из враждующих кланов.
Домой возвращались затемно. Экипаж мягко покачивался на рессорах, и за окном проплывали тёмные силуэты гор. Юи сидела рядом с Рэккой, положив голову на его плечо, и сама не заметила, как задремала. Усталость всей недели навалилась разом — приятная, глубокая, убаюкивающая.
Она не почувствовала, как он замер, боясь пошевелиться. Как поправил плед, укутывая её плечи. Как жестом велел вознице ехать медленнее, чтобы тряска не разбудила её. И как всю дорогу до самого особняка смотрел не в окно, а на неё — на её ресницы, что чуть подрагивали во сне, на прядь волос, упавшую на щёку, на брошь-пион, что мерцала в свете луны.
— Господин, мы прибыли, — тихо сказал возница, останавливая лошадей.
Рэкка покачал головой.
— Подождём, — тихо сказал Рэкка вознице и опустил шторку, отгораживаясь от ночного холода.
Они ждали. Экипаж стоял во дворе, гейзеры шипели в темноте, и пар окутывал каменные стены особняка серебристой дымкой. Юи спала на его плече, и он боялся пошевелиться. Боялся, что она проснётся и отстранится. Боялся, что это мгновение — такое простое, такое хрупкое — закончится, как заканчиваются все хорошие сны.
Прошло несколько минут. Или полчаса. Он не знал. Время перестало иметь значение. Он смотрел на неё — на ресницы, что чуть подрагивали во сне, на прядь волос, упавшую на щёку, на брошь-пион, что мерцала в лунном свете, — и думал, что ни один договор, ни одна победа не стоили и малой доли этого.
Но ночь становилась холоднее. Она вздрогнула во сне, и он понял: дальше ждать нельзя.
Он осторожно, очень осторожно, просунул одну руку под её колени, другую — под спину, и поднял её на руки. Она оказалась лёгкой, почти невесомой. Её голова упала на его плечо, дыхание коснулось его шеи — тёплое, размеренное, доверчивое. Она не проснулась. Только вздохнула чуть глубже и прижалась щекой к его груди, словно и во сне узнавала его тепло.