— В общем, мне нужна операция, — продолжил он после паузы. — Там… разрезают сосуд, вычищают бляшку. Или ставят стент. Таким образом, по статистике большинству пациентов предотвращают новый инсульт и замедляют ухудшение деменции. Звучит красиво, правда?
Он отмахнулся рукой от собственных слов, и было очевидно, что в чудеса современной медицины муж верил не больше, чем в сказки.
— Так… а в чём проблема? — тихо спросила я и осторожно положила руку на его напряжённое от внутреннего волнения плечо.
— Врач честный попался и сказал мне прямо: операция действительно может снизить риск инсульта. Но она сама может закончиться трагично. Всё-таки возраст, больные сосуды… Можно лечь под нож и умереть прямо под ним. Эта процедура в таком случае закончит со мной быстрее, чем деменция. Как бы то ни было, то, что уже повреждено в мозге, не исправить — можно только замедлить процесс ухудшения. Сосудистые изменения давно начались, и они всё равно будут прогрессировать. Просто с операцией, если она будет успешной, до тяжёлого состояния я продержусь около трёх лет.
— А без…? — едва слышно спросила я.
Это был один из самых страшных вопросов в моей жизни. Иронично, лейтенант, но полковник был сиротой, как и я. У нас не было никого, кроме друг друга. Потерять его — пусть деспотичного и гулящего, но всё же единственного защитника и опору — означало бы потерять половину собственной души. Да, я собиралась уехать, но не рассчитывала на то, что мой отъезд попадёт на самый тяжёлый момент его жизни. Я просто… опоздала с отъездом, — печально улыбнулась бывшая начальница, но, собравшись с духом, продолжила:
Мой супруг ответил:
— В медицине никто точных сроков не ставит. Но врач сказал так: без операции до тяжёлой стадии — год, максимум полтора. Если, конечно, раньше меня не сгубят пара микроинсультов, которые при моём нынешнем состоянии могут начаться в любое время. Я могу оказаться овощем в любой момент: тело будет жить, а рассудок умрёт. В общем… и я, и ты — мы же знали, что мой диагноз неизбежен, но я не рассчитывал, что это может произойти так скоро.
Он поднял глаза и внимательно посмотрел на меня.
— Я ещё соображаю. Ещё могу работать. И если у меня действительно остался год или два ясной головы, я лучше потрачу их на дело, чем проведу в очередях к хирургам. Я решил отказаться от операции.
Я молчала, ошеломлённая услышанным, и лишь часто глотала воздух, чтобы слёзы не хлынули из глаз. Я не могла позволить себе расплакаться прямо сейчас, когда ему самому было тяжело.
— Я и сам хотел признаться, что та договорённость фальшивая, — тихо продолжил супруг. — Это была моя отчаянная попытка привязать тебя к себе шантажом. Я не очень соображал, что делал. Ревновал тебя, — улыбнулся муж. — Но ты ведь и сама знаешь, что я, как и в самом начале наших отношений, двадцать лет назад, всегда готов тебя отпустить. Ты вольна идти хоть прямо сейчас! Можешь оставаться начальницей при центре, но оставаться с больным супругом ты не обязана.
Он мягко провёл ладонью по моим волосам.
— А завещание — оно настоящее. Я должен быть уверен, что если со мной что-то случится, ты не останешься на улице с дырой в кармане, — добавил муж и нежно поцеловал меня в щёку. — Ты же знаешь, что я всегда любил тебя и заботился о тебе, каким бы «плохим» в твоих глазах не был. Когда стоишь на пороге разлуки с собственным рассудком, то думаешь много, и многое встаёт на свои места.