В бане за кружкой пива конечно же обсуждали грядущий поход на Казань. Холмский в молодости, ещё при правлении Василия (Слепого), ходил на Казань. Ясно дело, что тогда её не взяли, раз теперь мы туда идём. Но послушать было интересно.
— Стены там крепкие, — говорил он. — Не новгородские, конечно, но повозиться придётся.
— С Новгородом нам сильно повезло, Данила Дмитриевич. Твои люди тогда планы стен хорошо разведали. Те быстро рухнули. Жаль, что тут такого же не вышло, — сказал я. — Однако, пушек у нас теперь больше, да и пороха много. И эти стены проломим.
А потом разговор свернул туда, куда я не ждал. Мы как раз выходили из парной, где я охаживал дубовым веником тестя, когда он посетовал на то, что скоро в его доме совсем тихо станет.
— Это ещё почему? — спросил я.
— После Казани Софья с Ярославом в Москву собираются, — окатываясь водой, обронил тесть. — Надолго перебираться, я так понял, будут.
— Дело хорошее, — сказал я, радуясь, что рядом будет надёжный друг. — Чего им в Нижнем тесниться.
— Хорошее, — кивнул Бледный и тяжело вздохнул.
Он хотел что-то сказать, но вместо этого махнул рукой, и мы вышли в предбанник. Мимо нас тут же прошли в парную братья Меньшой и Дмитров.
К слову, Дмитров без одежды и впрямь выглядел худоватым. И желтизна кожи тоже присутствовала.
Но вернусь к словам князя Бледного. Разумеется, он не хотел, чтобы сын уезжал в Москву. Но иначе было нельзя. Вернее, опрометчиво! Ведь существовала договорённость, что дочь Ярослава и Софьи, когда вырастит, выйдет замуж за Великого князя. Соединить кровь Рюриковичей с тенью Палеологов, был серьёзный политический шаг. А для рода Бледных означало существенно приблизиться к трону.
И вот первый камень в этой кладке уже лежал.
— Ярослав, сколько дочке-то твоей? — спросил я.
— Третий год пошёл, — отозвался Ярослав. — Катерина бойкая такая, вся в Софью… а глазищи чёрные-чёрные.
— Екатерина, — повторил я и тут же спросил. — Почему выбрал такое имя?
— Не я, — ответил Ярослав. — С Софьей уговор был. Если девочка рождается, она ей имя придумывает. Если мальчик, то я.
— О, как, — с удивлением сказал я и, усмехнувшись, спросил. — Помнится, ты когда-то говорил, что ты главный в доме. Как скажу, так и будет, а?
— Когда я такое говорил? — округлились глаза у шурина.
Он такого никогда не говорил, но не пошутить над ним я просто не мог.
— Да, коне-ечно никогда, — улыбнулся я.
— Снова твои шутки, — произнес Ярослав.
Засиделись мы до позднего вечера и, уже размякший от жара, я вышел на двор остыть. Шуйский вышел следом, накинув рубаху на распаренные плечи.
— Ты чего сегодня не пьёшь? — спросил я.
— Да, настроения нет, — ответил он. Это было не похоже на Алексея.
— Что случилось? Тревожит что-то?
— Нет, вроде. Просто зарёкся — пока Казань не возьмём, ни капли хмельного в рот.
— Ты это серьёзно? — спросил я.
— Да, — ответил Шуйский.
Немного подумав, я тяжело вздохнул.
— Дааа, дела, — произнёс я.
— Ты чего? — спросил Алексей.
— Да, вот думаю, раз ты пить бросил, пока Казань не возьмём, то, может, ну её нахрен?