Но татары уже встали в центре, там, откуда их видела вся наша линия. И по тому, как они спешивались, как раскручивали верёвки, я понял — не успею.
— Что они собираются делать? — раздался звонкий голос, и повернув голову я увидел Ивана.
— Великий князь, — сказал я, заслоняя ему вид, — тебе это видеть ни к чему.
Он нахмурился и попытался обойти меня. Я шагнул вбок, вновь перекрывая обзор, и выразительно посмотрел на Григория.
— Зачем ты его привёл? Ему такое рано.
Григорий скривился, будто я ему на рану надавил.
— Великий князь приказал.
— Великий князь много чего может приказать, — проворчал я, понимая, что Григория винить не в чем. Это я уже привык к замашкам юного князя. А он нет. Поэтому я снова повернулся к Ивану. — Князь, поверь моему опыту. То, что сейчас будет, не для тебя. Рано тебе такое видеть.
— Я должен видеть, — упёрся он. — Я их сюда привёл. Я воевода…
— Ты не воевода, ты Великий князь, — отрезал я. — А это разные вещи.
За моей спиной, на поле, татары уже привязывали концы верёвок к сёдлам. Я скорее почувствовал, чем увидел, как пленники подняли головы и посмотрели в нашу сторону. На своих. На нас. И понял, что вот сейчас будет совсем плохо, и мальчишке это видеть нельзя ни за что.
Дмитров и Меньшой подвернулись как нельзя кстати.
Они подошли посмотреть, что за суматоха, и мне хватило одного взгляда. Просто прямого взгляда через голову Ивана. Эти двое были битыми мужами и в объяснениях не нуждались.
Они не сказали ни слова. Просто шагнули, взяли Ивана за плечи с двух сторон и развернули в сторону его шатра.
— Пойдём, племянник, — сказал Юрий. — Покажу тебе свою саблю! Говорят, великий мастер из дальних стран ковал из железа, что с неба упало.
— Пустите! — Иван рванулся, но куда там. Две тяжёлые руки держали крепко. — Я приказываю! Я Великий князь! Дмитрий Григорьевич, скажи им!
Я промолчал. Молчал и Григорий. Молчали рынды, что пошли следом. Иван ругался, поминал отца, грозил, дёргался, а его всё вели и вели прочь, мимо шатров, и голос его постепенно тонул в лагерном шуме.
Я выдохнул. Хоть это успел. Пацан возненавидит меня на пару дней, а после остынет. Но лучше пара дней обиды, чем эта картинка перед глазами на всю жизнь.
Ведь как бы Ивана не учили, он рос, если так можно сказать, в четырёх стенах. К слову, отчасти я согласился его взять с собой, чтобы он поучился жизни и посмотрел на то, чем и кем придётся править не понаслышке, а увидев собственными глазами.
Рядом со мной осталась одна Ива.
— Сестра, — обратился я к ней. — Тебе тоже рано такое видеть. Иди.
— Я воин, — сразу ответила она.
Я посмотрел на неё. И-и, честно, спорить совершенно не хотелось. Ива росла в Курмыше и видела смерть собственными глазами. У неё был сильный характер… нечета многим мужам.
Четырнадцать лет, справный доспех, с правой стороны лук на поясе, а с левой — кинжал. Если забыть, что она девушка, то слово воин, это как раз-таки про неё.
— Уверена? — спросил я. — Это тебе не на площади смотреть, как разбойников вешают. Те чужие… а это воины. С такими же, как они, ты вчера могла у одного костра сидеть. Или же в бою бы тебе спину прикрыл.