— Юрий Васильевич, — подбирая каждое слово, сказал я, — в походе суд один… воеводы. Это не моя прихоть, это так заведено от веку. Заснёт твой, заснёт мой, заснёт владимирский и кого хоронить будем? Я твоего человека не повесил. Я его выпорол, чтобы он жил. И чтобы те, кто рядом с ним стояли, тоже жили.
— Ты мог прийти ко мне.
Тут он был прав. И по правде говоря, наверное, так и надо было поступить. По сути, сам же нарушил статус-кво.
Но, с другой стороны, надо было дать понять Рюриковичам, что главный здесь я.
— Мог. Но решил, что сам разберусь. И на то у меня были все права.
Меньшой за его плечом сплюнул на землю. Хотел что-то вставить, но Юрий поднял ладонь, и тот смолчал.
— «Любопытно, — пронеслась у меня мысль, — значит, старший тут всё-таки Юрий».
Разошлись мы холодно. Я понимал, что нажил себе двух недовольных князей, и понимал, что иначе было нельзя. Один раз дашь слабину ради знатной крови, и через неделю весь лагерь будет знать, что княжеским всё можно. А там и до настоящей беды недалеко.
Но осадок остался. Как у них, так и у меня.
Так они ещё к Ивану после этого стали чаще в компанию набиваться. Вот это меня напрягало сильнее всего. Я не доверял этим двоим. Они напросились в поход «защищать племянника». Защищать⁈ От кого, спрашивается? Уже не от себя ли самих?
Я уже спал и видел, как рядом с Иваном встанут Григорий и Семен. Боже, как я ждал этого…
Поэтому я взял за правило — где дяди и Иван, там и я. Либо Холмский и Пронский.
Стоило Юрию подсесть к княжескому костру, я оказывался рядом, будто случайно. Меньшой звал племянника поглядеть лошадей… я тут как тут с какой-нибудь байкой. Со стороны, наверное, выглядело навязчиво. Но мне было плевать. Лучше так, чем потом выслушивать байки будто Великий князь поскользнулся и ударился головой об какой-то сук.
Иван же дядьёв не сторонился. Ему с ними было не скучно. Они говорили о вотчинах, о старине, о том, кто кому кем приходился при деде Василии. Рассказывали про времена, когда они были маленькие и как играли с его отцом. Выставляя его в своих рассказах справедливым и добрым человеком, который за братьев стоял стеной и всё в таком духе.
Понимал ли я какую мысль они пытаются внести и закрепить в мозгах Ивана? Конечно понимал, вот только ничего против этого не имел.
Помирился я с князьями на седьмой день. И помирился, как водится у мужчин… за чаркой.
Подсел к ним сам. Принёс мех доброго вина из своих запасов, поставил на пенёк и сказал.
— Юрий Васильевич, Андрей Васильевич, худой мир лучше доброй ссоры. Я на того караульного зла не держал и сейчас не держу. Долг свой исполнил, и всё. А поход у нас один на всех, и грызться нам не с руки.
Юрий поглядел на мех, потом на меня, усмехнулся краем рта.
— Хитёр ты, боярин. То с плетью к нам, то с вином.
— Так одно другому не мешает, — ответил я.
Меньшой первым потянулся к чарке. Он, я уже понял, был из тех, кто долго дуться не умеет. Юрий держался дольше, но и он в конце концов кивнул.
Сидели до глубокой ночи. И, надо признать, князья оказались интересными собеседниками. Меньшой, захмелев, рассказывал, как в детстве они с братьями воровали пиво у боярина и как Андрей Углицкий — тут он осёкся, помянув казнённого брата, но я сделал вид, что не заметил, — как Углицкий тогда всех выдал, чтобы самого не выпороли.