Она не пошевелилась.
— Я останусь, если ты не против.
Я ненадолго задумался. На поле уже всё было готово, я слышал, как татары загомонили, заулюлюкали, подзадоривая коней и ещё больше пугая наших воинов.
Я тяжело вздохнул.
— Хорошо, — сказал я. — Оставайся. Но я тебя предупреждал.
Она кивнула и, сделав шаг, встала рядом со мной.
С момента, как мы увидели наших воинов, погоняемых копьями, прошло немного времени. Не больше трех-четырёх минут.
Будь у нас конница наготове сабель в тридцать можно было попробовать поспешить к нашим на помощь. Может тогда татарам ничего бы не оставалось делать, как быстро закончить показательную казнь.
Татарам же было важно, чтобы мы видели… чтобы посеять страх.
Они растащили коней в стороны, по двое на каждого пленника, и натянули верёвки так, что руки нижегородцев вывернуло в плечах. Я слышал, как один из наших закричал…
Потом батыр на синем коне свистнул, и всё началось.
Кони рванули в разные стороны. Верёвки натянулись струной, и тело первого пленника выгнуло дугой. Мне казалось я видел, как плечо вышло из сустава, кожа на груди лопнула. Воин ещё орал… Кони упёрлись, осаживаемые всадниками, потом снова дёрнули, и рука оторвалась с куском бока. Хлынули брызги кровь… а тело упало, дёрнулось пару раз и затихло.
Второго рвали дольше. Ему не повезло, верёвки держались, тело тянулось, а порваться никак не хотело. Татары гоготали, нахлёстывали коней.
— Суки… — вырвалось у меня. В этот момент я увидел, что ко мне наконец-то подвели Барса, но уже было поздно.
Настала очередь третьего и его конец был быстрым…
— Урусы, — прокричал нам Ибрагим, приблизившись метров до трехсот, — кровь этих шайтанов только начало! Вас всех ждёт такая смерть, если вы не вернётесь к своим бабам под юбки. Идите и лежите на своих печах, пока мы добрые!
После этого он пришпорил коня и понёсся к своим. И вскоре они скрылись за линией своего лагеря.
Я повернулся к Ярославу.
— Прикажи своим забрать тела. Надо похоронить их достойно.
— Хорошо, — сказал он.
Одного взгляда хватило, чтобы понять, как он зол. Лицо у него стало красным, а желваки ходили под скулами. И я прекрасно понимал его состояние. Он хотел крови убийц его людей…
Окликнув сопровождавших его воинов, он ушёл. А я посмотрел на Иву.
Она всё ещё стояла, не двигаясь, и смотрела в точку на поле.
— Ну что, — сказал я, — не пожалела, что в поход пошла?
Она подняла на меня глаза.
— Зачем они их убили? Они же были безоружны.
— Потому что это война, — ответил я. — Они мстили за то, что мы ночью из пушек по ним стреляли… за то, что пришли на их землю. — Я сделал паузу, немного подумав. — Может, не будь той вылазки, они бы пленных и не тронули. Подержали бы да обменяли потом на своих. Но сейчас они злы на нас. А злость — она выхода требует. Вот и выместили на нижегородцах.
— Это несправедливо, — сказала Ива.
— Война никогда не бывает справедливой. Что бы про неё в песнях ни пели. — Я немного помолчал. — Как я уже сказал, это мы пришли на их землю, а не они к нам. Вот они и злятся, боясь, что война придёт к ним в дом.