Я смеюсь. Она смеётся. И нам тепло и так хорошо даже по телефону.
— Расскажи про себя, — говорит она тихо. — Как ты пришёл в этот спорт?
Я рассказываю. Про отца, который пил и бил мать. Про то, как я не смог её защитить. Про то, как в пятнадцать меня нашёл Михалыч. Про то, как пошёл в ММА не ради славы — ради того, чтобы больше никогда не быть слабым.
Она рассказывает про пожар. Про квартиру, которая сгорела дотла. Про арендодателя, который повесил на неё долг. Про друзей, которые исчезли, когда понадобилась помощь. Про то, как она с тех пор не верит людям.
— А мне веришь? — спрашиваю я.
Пауза.
— Начинаю, — говорит она.
Это больше, чем я заслуживаю.
— Я тоже думаю о тебе, — говорит она вдруг, тихо-тихо, почти шёпотом. — Постоянно.
Я ничего не отвечаю. Просто лежу и слушаю её дыхание. Луна на потолке светит. Плечо не болит. Завтра — новый день, завтра — она приедет.
Я желаю ей спокойной ночи и пожелание от неё в ответ. Ложусь спать и впервые за полгода засыпаю спокойно.
Глава 20
Наташа
Проходит неделя после нашего первого поцелуя с Самариным.
Целая неделя, за которую я ни разу не произношу слово «ошибка». Даже про себя. Даже когда еду домой с горящими губами и колотящимся сердцем. Даже когда лежу в пустой квартире и смотрю на белые розы, которые всё ещё стоят в вазе на подоконнике. Они уже начали осыпаться: лепестки падают вниз, как снег.
Я их не выбрасываю. Не могу.
За эту неделю я провела шесть сеансов разного массажа. Шесть сеансов, на которых изменилось всё, абсолютно всё… Он больше не шутит пошло. Не провоцирует. Не пытается завалить меня на ковёр. Вместо этого он смотрит. Так, как умеет только он — прямо, не отводя глаз. И когда мои пальцы скользят по его плечам, он не стонет и не охает. Просто лежит и молчит. А я чувствую его тепло каждой клеточкой своих ладоней.
После каждого сеанса Самарин методично простит меня остаться.
— Ну хоть на пять минут, — говорит он. — Просто чай.
Я сначала отказываюсь, потом не выдерживаю и остаюсь. И тогда обговорённые пять минут превращаются в пятнадцать. Потом в полчаса. Час. Мы просто сидим на кухне, пьём чай, и он рассказывает про свои тренировки с Санычем. Про то, как плечо уже почти не болит. Про то, как Саныч гоняет его до седьмого пота и орёт: «Левее, Илюха, левее!» Про то, как он наконец-то чувствует себя бойцом, а не развалиной.
Я слушаю. Смеюсь над его шутками. Ловлю себя на том, что мне не хочется уходить. Совсем не хочется.
А позже, когда я уже собираюсь уезжать, он снова целует меня. Не как в первый раз — жадно, глубоко, со всем накопившимся голодом. По-другому. Медленно. Нежно. Как будто спрашивает разрешения. Я отвечаю: и сама пугаюсь того, как сильно отвечаю. Мои руки ложатся на его грудь. Его ладони — на мою талию. Мы стоим в дверях и целуемся, как подростки, которые только что открыли для себя этот мир.
— Останься, — шепчет он мне в губы.
— Не могу, — отстраняюсь, руки дрожат. — Если я останусь — я не уеду.
— Разве это плохо?
— Это непрофессионально.
— К чёрту профессиональность, Наташ.
Я качаю головой. Он не давит. Он знает, это бесполезно. И от этого только сложнее.