Защёлка под моей ладонью щёлкает. Ножки с одной стороны подгибаются. Стол кренится, и Самарин, который только что сидел на нём, с грохотом летит на пол.
— Бл…! — орёт он.
Я замираю. Сердце падает в пятки. Он лежит на ковре — огромный, голый по пояс, лицом вниз. Правая рука поджата под корпус, неестественно вывернута.
— Самарин! — Я бросаюсь к нему, падаю на колени рядом. — Вы целы⁈
— Рука… — хрипит он. — Кажется, сломал.
У меня внутри всё холодеет. Рука. Правая рука. Та, которую он берёг. Если перелом — это конец. Конец подготовке. Конец бою. Конец всему.
— Где? Покажите!
— Подо мной… Не могу пошевелить…
Я наклоняюсь над ним. Мои пальцы бегут по его плечу — дельтовидная, трицепс, бицепс. Всё цело. Я ощупываю локоть — сустав на месте. Предплечье — кость ровная. Я продвигаюсь ниже, к запястью, к кисти. Он стонет.
— Здесь больно? — Я надавливаю на запястье.
— Ай! Да!
— А здесь?
— Тоже! Очень!
Я надавливаю на кисть — осторожно, кончиками пальцев. Костяшки целы. Суставы подвижны. Я хмурюсь. Что-то не сходится. Провожу ладонью по всей длине его руки — от плеча до кончиков пальцев. Медленно. Тщательно.
И в этот момент я чувствую его взгляд.
Поднимаю глаза. Он смотрит на меня. Не на свои руки — на меня. Горячий взгляд. Тягучий. Такой, от которого у меня пересыхает во рту, а сердце делает кульбит. Илья смотрит на меня не как пациент на врача. Смотрит так, будто прямо сейчас готов меня раздеть и…
У меня загораются щёки, пересыхает в горле. Я замираю с его рукой в своих ладонях и понимаю — она не сломана. Этот клоун просто притворяется. Он лежит на ковре и стонет, чтобы я его ощупывала. Чтобы я была рядом. Чтобы я забыла про свой протокол, за которым всегда прячусь, и просто побыла с ним. Не как врач. Как женщина. Женщина, которую хотят. Вот так — откровенно, жадно, не скрывая.
Выпрямляюсь.
— Самарин, — говорю я. Голос сухой, но внутри ураган. — Вы врёте. У вас ничего не сломано.
Он на секунду замирает. Потом его лицо расплывается в ухмылке. Ни капли раскаяния. Ни капли стыда.
— Точно? Проверь ещё раз. Может, трещина.
— Вставайте.
— Не могу, — он смотрит на меня снизу вверх. — Рука болит.
— У вас ничего не болит. Вы симулируете.
— Я умираю, — картинно закатывает глаза. — Спаси меня, Наталья Витальевна.
— Самарин!
Я тяну его за здоровую руку. Он поддаётся — и вдруг я понимаю, что он не поднимается. Он тянет меня вниз. Рывок — и я лечу на ковёр рядом с ним. Моя спина встречается с мягким ворсом. Его рука придерживает меня за талию. Я дёргаюсь, но он держит крепко. Не больно. Но не отпускает.
— Совсем ошалел⁈
— Тихо, тихо, — смотрит на меня, и в его глазах уже не боль: чёртики. Те самые, которые я ненавижу. И от которых таю. — Смотри, какой у меня клёвый потолок.
Смотрю. На потолке огромный диск луны. Белая штукатурка, ручная работа. Кратеры, трещины, горные хребты. Я видела его раньше, но не разглядывала. Некогда было. Я всё время смотрела на его спину, на его плечо, на его скулу. А теперь я лежу на ковре, прижатая к полу горячей мужской рукой, и рассматриваю луну.