Я плачу о нём. О нас. О том, что мы могли бы быть счастливы. О том, что кто-то украл это у нас.
Плачу долго. Минут десять. Может, двадцать. Может, час. Время течёт странно — как вода, как слёзы, как всё, что сейчас не имеет значения.
Когда слёзы заканчиваются, я чувствую себя пустой. Выжатой. Как те розы на подоконнике — сухой и ломкой. Я встаю. Иду в ванную. Умываюсь холодной водой. Долго. Пока лицо не начинает гореть. Смотрю на себя в зеркало.
Красные глаза. Мокрые щёки. Пучок растрепался. Под носом — красное. Я выгляжу ужасно. Я выгляжу как человек, которого разбили.
— Ты справишься, — говорю я своему отражению. Голос хриплый. Чужой. — Ты всегда справляешься. Завтра ты встанешь и пойдёшь дальше. Без него. Как раньше. Ты сможешь.
Отражение молчит. Оно мне не верит.
Выключаю свет. Ложусь в кровать. Она холодная. Слишком большая для меня одной. Я натягиваю одеяло до подбородка. Закрываю глаза.
И вижу его.
Как он спит. Как он улыбается. Как он тянется ко мне. Как он говорит: «Я люблю тебя». Как он смотрит с сомнением. Как отдаляется.
Открываю глаза. Смотрю в потолок. Там нет луны. Там старая люстра и трещина, которая тянется от угла к центру. Как моя жизнь.
Я закрываю глаза. Думаю: «Завтра я выброшу розы. И его забуду. Попробую».
Но я знаю: не выброшу.
И не забуду.
Глава 28
Илья
Я кладу трубку и ору.
В голос. Во всю мощь. Так, что стены дрожат. Так, что луна на потолке, кажется, сейчас осыплется штукатуркой. Я хватаю со стола пустую кружку и швыряю её в стену. Вдребезги. Осколки летят на пол. Мало. Беру ещё одну. Ещё. Вся посуда, что была на кухне, летит в стену. Грохот. Звон. Я крушу всё, что попадается под руку. Стул — в стену. Подушку с дивана — в окно. Она не долетает, падает на пол. Плевать.
Она не виновата. Её телефон взломали. Через мои розы. Через мой подарок. Какая-то крыса залезла в её жизнь и вывернула наизнанку всё, что было между нами. Мою мать. Моё детство. Мою боль. Всё, что я доверил только ей. И она теперь там, в своей однушке, одна. Думает, что я ей не верю. Думает, что я считаю её предательницей. А я, вместо того чтобы защищать, задавал ей дурацкие вопросы. «Кому ты могла рассказать?» Придурок. Конченый придурок.
Я хватаю телефон. Набираю Михалыча.
— Михалыч. Где этот Барков?
— Илья, ты чего?
— Где. Этот. Барков.
— Не смей. Только не сейчас. Ты под следствием после драки с Костяном, ещё одна выходка — и тебя дисквалифицируют. Бой, титул — всё к чёрту.
— Мне плевать на титул! Эта тварь влезла в её телефон! В мой разговор с ней! Он вытащил мою мать на всеобщее обозрение! Я его уничтожу!
— Илья, послушай…
— Нет, это ты послушай! — Я ору в трубку. — Ты нашёл хакера. Ты узнал правду. Теперь дай мне адрес Баркова. Я сам с ним поговорю. По-мужски.
— И сядешь за нападение на журналиста. Прекрасный план. Браво. — Михалыч орёт в ответ. — Думай головой, Самарин! Не кулаками! Ты хочешь её вернуть? Хочешь всё исправить? Тогда не Баркова ищи — ищи способ доказать ей, что ты веришь! Что ты с ней! Что ты не тот мудак, который спрашивал «кому ты могла рассказать»!