Я перестала просить. Я перестала верить. Я сказала себе: «Ты сама. Только сама. Никто не поможет. Никто не придёт. Никто не спасёт».
А потом пришёл он. Спас. Вырубил Костяна. Проводил до машины. Сказал: «Езжай аккуратно». Я не хотела ему верить. Я сопротивлялась. Я ставила рамки. Я запрещала себе чувствовать. Но он пробил всё. Своими дурацкими анекдотами. Своими розами. Своей луной на потолке. Своим «я никогда никому этого не говорил. Только тебе».
Я поверила. Я открылась. Я рассказала ему то, что не рассказывала никому. Про пожар. Про долги. Про страх. Про одиночество. Я доверила ему всё. А он…
Я встаю. Подхожу к окну. Там розы. Те самые. Пятнадцать белых роз. Они уже завяли. Лепестки осыпались на подоконник — белые, сухие, как прошлогодний снег. Я смотрю на них и вспоминаю утро, когда их принесли. Курьер. Высокий парень с коробкой. «Доставка для вас. Распишитесь». Я спросила: «От кого?» Он сказал: «Не могу знать. Не указано». Но я знала. Я сразу знала, что это он.
Я стояла с этим букетом и улыбалась. Я говорила вслух: «Ну, Самарин». И это было так глупо, так по-девчачьи, так не похоже на меня. Но мне нравилось. Мне нравилось, что он думает обо мне. Что он хочет меня порадовать. Что он — тот самый упрямый боец — не сдаётся, даже когда я ставлю рамки.
Я провела пальцем по лепесткам. Они были нежные. Как его губы.
Теперь они сухие. Ломаются от прикосновения. Я беру один лепесток — он рассыпается в пыль.
Я думаю: «Может, это всё было ненастоящее. Может, я придумала себе любовь. Может, он никогда мне не верил. Может, я для него просто работница. Просто массажистка. Просто удобный вариант».
Но я знаю — это неправда. Я видела его глаза. Я чувствовала его дрожь. Я слышала его голос, когда он сказал: «Я люблю тебя». Это было настоящее. Это было самое настоящее из всего, что со мной случалось.
И именно поэтому сейчас так больно. Потому что настоящее — сломалось.
Я сажусь на диван. Поджимаю ноги. Обхватываю колени руками. В квартире прохладно — батареи греют плохо, как всегда. Но мне не холодно. Мне никак. Я смотрю в стену и вижу там не обои в цветочек, которые я ненавижу. Я вижу его. Как он стоит на крыльце и ждёт меня. Как он лежит на массажном столе и кряхтит. Как он падает с этого стола и тянет меня за собой. Как он показывает мне луну на потолке.
Он сказал: «Теперь это наша луна».
Наша. Теперь — только его. Я больше её не увижу.
Слёзы приходят без предупреждения. Просто в какой-то момент я чувствую, как по щеке ползёт горячая капля. Потом ещё одна. И ещё. Я не вытираю их. Я даю им течь. Я плачу. Я — Наталья Витальевна, которая не плакала с пожара, которая не плакала после Костяна, которая не плакала, когда арендодатель подал в суд, — плачу навзрыд. Плечи трясутся. Дыхание сбивается. Зажимаю рот ладонью, чтобы не выть в голос — здесь тонкие стены.
Я плачу о маме, которая умерла, когда мне было десять. Я плачу о квартире, которая сгорела. Я плачу о друзьях, которые исчезли. Я плачу о себе — той, которая построила такую прочную броню и позволила одному-единственному человеку её сломать.