Я замолкаю. Дышу как загнанный бык. Руки дрожат. Костяшки на левой всё ещё не зажили после стены, а я уже хочу разбить их снова.
— Я организую пресс-конференцию, — говорит Михалыч тише. — Завтра в три. Ты выйдешь и расскажешь всё. Как есть. Про розы, про взлом, про Баркова. Про неё. Публично. Это единственный способ всё исправить.
— Делай.
— Сделаю. А ты — к ней. Сейчас. Не по телефону. Лично. Скажи, что ты веришь. Что ты никому не дашь её в обиду. И не смей орать на неё, понял? Она не виновата. Она жертва.
— Я знаю.
— Тогда вперёд. И надень чистую футболку.
Я сбрасываю. Смотрю на разгромленную кухню. Осколки. Щепки. Подушка на полу. Я дышу. Медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Потом иду в спальню. Натягиваю чистую футболку. Беру ключи. Выхожу.
Машина ревёт. Я гоню по ночной Москве, и каждая сволочь, которая меня подрезает, получает такой отборный мат в свой адрес, что стёкла запотевают. Я ору на светофоры. Я бью ладонью по рулю. Я представляю лицо Баркова и мечтаю, чтобы он оказался сейчас передо мной. Я бы ему показал, что бывает с теми, кто трогает моих людей.
Но сейчас — не он. Сейчас — она.
Я паркуюсь у её дома. Обычная многоэтажка. Обшарпанный подъезд. Домофон. Набираю номер. Гудки. Она не отвечает. Я набираю снова. Снова. Снова. Я не уйду. Я буду стоять здесь хоть всю ночь.
Щелчок.
— Да? — голос глухой, безжизненный, меня прям простреливает от этого голоса.
— Наташ. Это я. Открой.
— Зачем?
— Я знаю правду. Ты не виновата. Я люблю тебя, и я никуда не уйду. Открой, пожалуйста, или я вынесу эту чёртову дверь.
Пауза. Потом щелчок. Дверь открывается.
Я взлетаю по лестнице. Третий этаж. Дверь приоткрыта. Она стоит на пороге. В толстовке. Волосы распущены. Глаза красные. Она плакала. Моя Наташа. Которая никогда не плачет. Плакала. Из-за меня. Из-за той мрази, которая влезла в её телефон. Из-за всего.
Я захожу. Закрываю дверь. Смотрю на неё. Квартира маленькая. Однушка. Обшарпанные обои. Старая мебель. На подоконнике — белые розы в вазе. Завяли. Она их не выбросила.
— Михалыч нашёл хакера, — говорю я. Голос всё ещё рычит. Я не могу его успокоить. — Его зовут Филин. Барков заплатил ему, чтобы взломать твой телефон. Через ссылку под видом доставки роз. Тех самых роз, что я тебе подарил. Ты перешла по ней — и эта тварь получила доступ к твоим звонкам. К нашим разговорам. Ко всему. Про мать. Про пожар. Про нас. Всё, что попало в статью, — это он. Не ты. Ты никому ничего не рассказывала. Ты не виновата.
Она слушает. Лицо бледное. Пальцы сжимают рукава.
— Я знаю, — говорит она тихо.
— Знаешь⁈
— Илья, ты совсем дурак? Естественно я знала, что не рассказывала. Я тебе говорила об этом.
— Чёрт! Да, ты говорила! — почти кричу. — А я, придурок, не верил! Я кивал, говорил «я верю», а сам смотрел на тебя и думал: «А вдруг?» Я задавал тебе дурацкие вопросы! Я мучил тебя! Вместо того чтобы просто обнять и сказать: «Я с тобой, мы разберёмся, я никому не дам тебя в обиду»! Я вёл себя как последний мудак!
— Илья…
— Нет, дай я скажу! — провожу рукой по лицу. — Ты открылась мне. Ты рассказала то, что не рассказывала никому. Ты доверила мне свой страх. Свою боль. А я… Я не смог тебе поверить. Потому что я трус. Потому что я привык, что все предают. Потому что я жду удара в спину даже от тех, кто меня любит. Это неправильно. Это дерьмово. И я прошу прощения.