Знания далекой античности, безжалостно пропущенные через мясорубку кровавого опыта и очищенные от шелухи веков. Сухая, смертоносная концентрированная выжимка. Подробная инструкция по сборке идеальной, непобедимой государственной машины. Машины, которая никогда не опускается на колени в молитве, не знает философских сомнений, а просто бесперебойно работает.
За спиной неумолчно, в едином, гипнотическом ритме стучали тяжелые молотки и звенели кайла каменотесов.
Окровавленный Неаполь прямо на глазах превращался в гигантскую, чадящую едким дымом строительную площадку. На месте варварски разобранных мраморных дворцов и соборов стремительно вырастали уродливые, но абсолютно неразрушимые фундаменты новых огромных лазаретов, казарм и провиантских складов.
Город навсегда терял свой южный, изнеженный, лживый лоск. Покрывался толстой, грубой коркой каменных шрамов. Сбрасывал старую гнилую кожу, чтобы обрасти непробиваемой чешуей.
Холодный ветер с моря нагло забрался под расстегнутую кирасу. Попытался заледенить застоявшуюся кровь.
Болевые рецепторы — лишь эфемерный шум, который невероятно легко игнорировать усилием воли, если живешь тысячелетиями.
Перо продолжало мерно царапать пергамент. Математика абсолютно не терпит суеты и дешевых эмоций. Завтра выведенные на бумаге формулы воплотятся в неподъемные каменные блоки. А послезавтра — железные легионы двинутся дальше на юг, безжалостно вдавливая в промерзшую грязь новые города, королевства и чужие глупые надежды.
Власть — это не только остро заточенный меч у горла. Это железный циркуль, деревянная линейка и пудовая кувалда, дробящая в пыль старые фундаменты. И процесс этот абсолютно необратим. Смертные это скоро поймут. Или вымрут. Третьего не дано.
Глава 16
Тирренское море билось о камни набережной, выплескивая на берег ледяную, серую муть. Свинцовые волны тяжело ворочались под порывами ветра, приносящего запахи йода, соли и гниющих водорослей. Морской смрад перемешивался с едкой гарью недавних пожарищ, пропитывая насквозь каждый камень и каждую щель в доспехах.
Неаполь затих, скованный лютым февралем тысяча двести пятьдесят первого года. Город, еще вчера захлебывавшийся криками в узких переулках, теперь покорно лежал под кованым сапогом, зализывая рваные раны и впитывая пролитую кровь в пористый желтый туф крепостных стен.
Неаполитанская гавань до неузнаваемости меняла очертания. Старые, прогнившие купеческие причалы безжалостно сносили под корень. На месте хлипких мостков рабочие вколачивали в черное илистое дно массивные дубовые сваи, сочащиеся вязкой смолой.
Крид шагнул по свежим, еще влажным доскам пирса. Ветер хлестнул по лицу колючей соленой крошкой, заставляя щуриться. Зима не знала милосердия, вымораживая саму надежду на тепло. Пальцы в стальных перчатках привычно сжали холодную рукоять меча.
Взгляд скользнул по палубам тяжелых галер. Широкие торговые суда осели глубоко в воду под чудовищной тяжестью многозарядных баллист. Машины, созданные по чертежам флорентийского гения, выглядели громоздко и пугающе. На палубах возвышались дубовые короба, скрывающие внутри отлаженные механизмы зубчатых передач и тугих воловьих жил.