Тяжелые пальцы сжали отточенное лезвием кинжала гусиное перо. На девственно чистом пергаменте выстраивалась жесткая архитектура нового мира.
Память услужливо, слой за слоем разворачивала старые чертежи, вытащенные из пепла болонских костров. Труды античных зодчих, безнадежно испорченные веками монастырской переписки. Столетиями фундаментальные знания гнили в сырых библиотеках, обрастая словесным дерьмом. Плешивые монахи и продажные придворные архитекторы приплетали к расчету рычагов божественный промысел. Искали в пропорциях несущих арок небесную гармонию и музыку невидимых хрустальных сфер.
Тошнотворная, абсолютно бесполезная шелуха. Иллюзии слепых котят.
Острие пера с сухим хрустом пробило ледяную корку в чернильнице. Жестко царапнуло пергамент.
Бестрепетно вычеркивал выдуманных богов. Вымарывал мифический эфир и заботу о бессмертной душе. Оставлял только векторы. Физические нагрузки. Строгие формулы сопротивления кампанского туфа на излом и сжатие. Идеальная каменная арка держится не на горячей вере зодчего и не на окроплении святой водой. Она стоит на правильном распределении веса замкового камня. Государство строится точно так же. Без молитв. На страхе, дисциплине и правильной геометрии.
Тяжелые шаги за спиной. Лязг железа о камень.
Штарк. Воевода тяжело дышал, от него густо разило свежей кровью и прокисшим потом. С размаху швырнул на мокрые доски перед столом дрожащий, всхлипывающий кусок мяса в изорванном, испачканном сажей бархате.
— Вытащили из глубокого подвала разрушенного палаццо, — прохрипел Штарк, вытирая окровавленные руки о суконные штаны. — Главный зодчий Неаполя. Строил местные кампанилы, соборы и виллы для баронов. Утверждает, что постиг секрет вечной, нерушимой кладки.
Зодчий тонко, по-собачьи заскулил, размазывая по разбитому лицу кровь пополам с уличной грязью. Поднял затравленный, полный животного ужаса взгляд.
— Пощадите, милостивый государь! — заблеял пленник, судорожно протягивая трясущиеся, изнеженные руки. — Мой талант создавал истинную, непревзойденную красоту во славу Всевышнего! Я возводил базилики, что тянутся к самому небу! Я знаю непреложные правила золотого сечения! Я постиг божественные пропорции…
Встал из-за стола. Навис темной, непреодолимой скалой над трясущимся на досках итальянцем.
Взял со столешницы тяжелый железный циркуль с остро заточенными, длинными иглами.
— Божественные пропорции?
Короткий, выверенный удар кованым сапогом под ребра опрокинул зодчего на спину, мгновенно выбивая весь воздух из легких. Тяжелая стальная подошва опустилась прямо на холеную кисть правой руки архитектора. Вес тела медленно, неумолимо перенесся на ногу.
Тонкие кости художника жалобно, сочно лопнули, прорывая кожу. Из-под сапога брызнула темная венозная кровь.
Пленник пронзительно, на одной бесконечной ноте завизжал, захлебываясь собственным криком, болью и соплями. Забился на досках, словно раздавленный червь.
— Ваша хваленая красота легко горит и крошится в мелкую пыль под ударами простого чугуна. Ваши величественные храмы падают прямо на головы молящихся идиотов, потому что толщину несущих стен вы рассчитывали усердными молитвами и золотым сечением, а не сухой, безжалостной математикой.