Губы растягиваются в презрительной, кривой усмешке. Смертная плоть. Невероятно жалкий, бракованный материал. Достаточно слегка понизить температуру, убрать горячую похлебку и мягкую постель, как вся человеческая спесь мгновенно испаряется, оставляя лишь дрожащий комок нервов.
Пальцы в кожаных перчатках привычно поглаживают жесткую гриву вороного жеребца Танатоса. Собственное тело работает с пугающей, идеальной эффективностью. Новая кожа, запеченная в пламени Серебряного Дракона, игнорирует пронизывающий ветер. Легкие ровно качают ледяной воздух. Никакой усталости. Никакой боли в суставах. Только звенящая, математическая ясность ума.
Большая игра запущена. Шестеренки провернулись, с хрустом перемалывая старые устои.
Прямо сейчас, пока ободранные колеса месят грязь, Фридрих Гогенштауфен уже должен стягивать свои закованные в сталь полки к стенам Милана. Старый имперский лис наверняка потирает руки, предвкушая скорую победу. Чертежи Леонардо жгут карманы. Медные стволы, отлитые из переплавленных святых колоколов, скоро выплюнут первый сноп огня. Ядра с оглушительным грохотом врежутся в древнюю кладку, разрывая плоть гвельфов в кровавые ошметки.
Дым. Крики. Воющая от ужаса толпа. Запах сгоревшего пороха и жареного человеческого мяса.
В груди разливается теплое, тягучее удовлетворение. Идеальная геометрия хаоса. Империя и Милан радостно захлебнутся кровью друг друга, даже не подозревая, кто именно держит в руках невидимые нити. Кукловод всегда остается в тени.
Ладонь лениво ложится на кожаную седельную сумку, где тихо позвякивает серебряная фляга с чистым ректификатом. Глоток «Северного Духа» сейчас пришелся бы кстати, но разум требует кристальной трезвости. Впереди ждет сделка. Самая масштабная, самая безумная коррупционная схема в истории этого гнилого мира. Выплата дани крылатому хтоническому монстру.
От воспоминаний о драконьем дыхании фантомный жар пробегает вдоль позвоночника. Секунда абсолютного распада. Боль, превышающая любой мыслимый порог. И возрождение из пепла. Чешуйка Аргента, спрятанная во внутреннем кармане колета, слегка пульсирует, словно отвечая на близость своего хозяина. Радиация древней магии.
— Владыка.
Глухой, сорванный голос вырывает из размышлений. Рядом ровняет шаг конь Штарка. Генерал выглядит скверно. Лицо приобрело землистый, серый оттенок, квадратная челюсть стиснута до скрипа эмали. Под глазами залегли глубокие, черные тени.
— Лошади выдыхаются, — Штарк кивает на тяжело дышащих першеронов, тащащих первую телегу. — Уклон становится круче. Грязь подмерзает, копыта скользят. Еще пара лье, и повозки встанут намертво. Прикажете разбить лагерь? Разжечь костры?
Взгляд холодных, как альпийский лед, глаз впивается в лицо генерала.
— Лагерь? Костры? Теплый эль и сказки на ночь, Ганс?
Тон звучит ровно, но от слов веет такой могильной стужей, что Штарк невольно втягивает голову в плечи.
— Мы не на загородной прогулке. Этот металл должен оказаться в пасти ледника до заката. Если лошади не могут тянуть… значит, впрягай людей. У тебя двести крепких, откормленных на веронских харчах ублюдков. Пусть толкают. Пусть ломают спины, рвут жилы, харкают кровью на камни, но телеги не должны останавливаться.