Улицы Флоренции, еще недавно благоухавшие пряностями и свежей выпечкой, наполнились тошнотворным смрадом разлагающихся тел. Изящные шелка и генуэзский бархат более не имели значения. Нанятые кондотьеры, не получая ни обещанного серебра, ни спасительной влаги, начали открыто роптать и дезертировать. Вспыхнули жестокие голодные бунты. Обезумевшие пополаны в исступлении выламывали двери богатых палаццо банкиров, требуя невозможного спасения. Гордый город, способный еще месяц назад купить половину крещеного мира, нынче захлебывался в собственной беспомощности и крови.
Наблюдение за агонией велось с высокого холма. В удобном резном кресле, покрытом мягкими медвежьими шкурами, царил абсолютный покой. В руке привычно покоился тяжелый потир с горячим кипрским вином, щедро приправленным мускатным орехом и гвоздикой. Воздух в походной ставке полнился сладким ароматом жареного мяса и дорогих благовоний. Разительный, пугающий контраст с творящимся внизу апокалиптическим кошмаром.
Позади, в согреваемом бронзовыми жаровнями полумраке шатра, покорно ожидали своего часа плененные в Болонье девы. Наследницы патрициев усвоили жестокие уроки абсолютного послушания. Стоило лишь бросить короткий взгляд через плечо, как хрупкие руки немедленно принимались бережно разминать уставшие ратные плечи, а влажные губы робко осыпали ласковыми поцелуями закованную в сталь грудь. Запредельное сладострастие прекрасно скрашивало часы томительного, холодного ожидания.
Гибель Флоренции являла собой завораживающее зрелище. Идеальная, безупречная победа холодного расчетливого разума и жестокости над толщиной каменных стен. Золотая столица Италии медленно, но совершенно неотвратимо умирала, истекая гноем, слезами и отчаянием.
Толстые дубовые врата неизбежно распахнутся изнутри. Гордые ростовщики, еще недавно управлявшие кошельками франкских королей, сами приползут на разбитых коленях, истошно моля о глотке чистой воды. Предложат взамен абсолютную, неделимую власть над всеми деньгами подлунного мира.
Оставалось лишь неспешно дождаться переломного мгновения. Сделать еще один глоток горячего пряного вина, насладиться ласками покорных наложниц и властно протянуть закованную в железо руку за самым ценным трофеем Европы.
Тяжелые дубовые створки врат Сан-Галло истошно заскрипели. Ржавые петли натужно взвыли, поддаваясь усилиям изможденных людей изнутри. Некогда гордая Флоренция сдавалась без единого лязга мечей, без звона тетив и грохота штурмовых лестниц. Золотая гидра захлебнулась собственной гнилой кровью и невыносимой жаждой.
Кованые копыта вороного жеребца гулко ударили по сухой мостовой. Закованная в миланскую сталь гвардия бесшумной, неотвратимой тенью влилась на узкие улицы. Воздух стоял густой, липкий, насквозь пропитанный тошнотворным смрадом разложения. Смерть не разбирала сословий. У резных мраморных порталов богатых палаццо вперемешку валялись иссохшие трупы надменных патрициев в изорванном генуэзском бархате и жалкие тела оборванных батраков.
Знаменитые флорентийские фонтаны зияли сухими, покрытыми серой пылью чашами. Изящные статуи святых слепо взирали на ползающих у подножий обезумевших пополанов. Люди жадно, по-звериному слизывали грязную утреннюю росу с остывших камней, сдирая языки до крови. Завидев железную кавалькаду, умирающие не пытались бежать. Лишь тянули иссохшие, похожие на птичьи лапы руки, беззвучно шевеля потрескавшимися черными губами.